Карина услышала и высказанное, и невысказанное. Но сделала вид, что услышала только высказанное.
Потом они надолго замолчали. Потом Карина сказала, что хочет провести вечер в одиночестве. Он догадывался, что услышит эти слова, и ответил коротко: «Я позвоню». Она кивнула. Он и в самом деле позвонил, и они минуты полторы говорили ни о чём. Никак не касаясь состоявшегося днём разговора. Но оба его помнили. И оба о нём думали. Не могли не думать.
Гриша убеждал себя, что поступил правильно, но ближе к десяти дал слабину: вечер в одиночестве и постоянные мысли о дневном разговоре заставили его несколько раз набрать номер Карины, но трубку женщина не взяла.
Зато позвонила мама.
– Гришенька, дорогой, как твои дела?
Мама всегда называла его только так, однако сегодня уменьшительно-ласкательная форма почему-то вызвала глухое раздражение. Которое Кунич постарался скрыть.
– Всё хорошо.
– Я говорила с Мишей, он какой-то напряжённый. Тебе так не кажется?
– У дяди небольшие проблемы с бизнесом.
Говорить матери правду Гриша не собирался.
– Проблемы разрешимые? – заволновалась она. – Гришенька, ты ведь знаешь, как сильно мы зависим от Миши.
– Разрешимые, мама, всё будет хорошо.
– Вот и славно. – Кажется, она слегка успокоилась. Да, точно, успокоилась, потому что завела привычное: – Сколько раз я говорила Мише, чтобы он вышел в кэш и переехал к нам сюда. Сколько можно бегать, суетиться? Всех денег всё равно не заработаешь. А здесь, среди своих, ему было бы намного лучше и спокойнее. – Пауза. И, поскольку Кунич молчал, последовал вопрос: – Ведь так?
– Я периодически напоминаю дяде об этом, но ты же знаешь своего брата.
– Да, он упрямый.
– Ещё какой.
– Он сказал, тебе понравилась какая-то русская девочка?
Кунич рассказывал, что у него есть постоянная подружка, но мать сразу дала понять, что не рассматривает Карину в качестве серьёзного варианта. Её мальчику, которому светило великолепное наследство, полагалось только самое лучшее. И выбор этого лучшего она не могла доверить даже сыну. До сегодняшнего дня мама ни разу о Карине не вспоминала, и её неожиданный вопрос мог означать только одно: Пелек рассказал о предложении.
«Мог бы и промолчать, пень трухлявый».
– Да, понравилась, – вздохнул Кунич. – Я рассказывал тебе о Карине, ты просто забыла.
– Ты не рассказывал, что она тебе настолько понравилась. – Мама выделила слово «настолько».
«Ну, точно, обо всём доложил, старый хрыч».
– Вы ещё не живёте вместе?
– Об этом можешь не беспокоиться…
– Гришенька, не торопись себя связывать, зачем тебе девочка из России? Уверена, скоро ты сможешь выбрать кого угодно, а главное, здесь, дома. Такому, как ты, никто не откажет.
«Такому, как я – обладателю грандиозного наследства…»
– Пожалуйста, не вспоминай больше об этой девочке. Я очень тебя прошу.
С мамой Кунич проговорил обычное время – примерно сорок минут. Потом вновь набрал телефон Карины, понял, что она не ответит, и отправил сообщение с пожеланием спокойной ночи. Уснул сразу, но утром, едва проснувшись, вновь задумался о том, что могло сломить «железную» Карину? Почему она сломалась? Из-за проблем и неурядиц последних недель? Судя по всему, да, хотя верилось в это с трудом. Тем не менее верилось, поскольку очень хотелось, а других вариантов Гриша не искал. Однако проснувшись, Кунич неожиданно почувствовал, что скучает. Просто скучает по женщине, рядом с которой просыпался не реже четырёх-пяти раз в неделю. Скучает по её дыханию. По улыбке, которой Карина встречает новый день. По тому, как она пьёт кофе и как его варит. Скучает. И Гриша сделал то, чего совсем от себя не ожидал: наспех собрался и примчался к дому Карины, чтобы сказать… Что скучает? Что был дураком? Что проявил слабость, о которой не просто сожалеет, а сожалеет безумно? Что он возьмёт билеты и они улетят сегодня вечером, а значит, нужно не идти на работу, а собирать чемоданы! Он не знал, что скажет. И не сказал, потому что увидел, как они выходят из подъезда: Карина и её старый знакомый, которого Кунич пару раз видел в компаниях. Выходят вместе. А на прощание он целует её в губы. А она ему улыбается. Не просто улыбается, а ему.
Гриша увидел.
А потом долго сидел в машине, думая… ни о чём. И чувствуя нарастающую злость. На всех. На полицейского, который довёл всех до нервного срыва. На маму, для которой важны только деньги. На плечистого самца, который провёл ночь с его женщиной. На Карину, которая его предала. На дядю, который никак не подохнет. На ловкую шлюху Таю, сумевшую завладеть сердцем старого Пелека и, возможно, уже укравшую его миллионы. На эту суку, из-за которой возникли все проблемы последних недель.
Из-за которой скелеты толпой выбрались из шкафа.
Из-за которой Карина плюнула ему в лицо.
Всё плохое – из-за девки старого инвалида.
Из-за Таи.
– Из-за тебя, сука. Всё плохое – из-за тебя.
Гриша повернул к себе салонное зеркало и увидел в нём другого себя. Того, который Грише очень нравился. Того, который широко улыбнулся в ответ.
* * *
– Иннокентий Васильевич?
– Да, это я.
– Позволите отвлечь вас на несколько минут?
Он был стар, сух, но ещё крепок. Невысокий рост, редкие седые волосы, очки на носу, старые очки, в одном месте подклеенные, в другом стянутые нитью – старые, привычные, рабочие очки, от которых он не собирался отказываться; синий халат, под которым виднелись рубашка и галстук – Иннокентий Васильевич производил впечатление мастера, и был им. Известным в городе мастером, услуги которого высоко ценились людьми с хорошим вкусом.
– Могу узнать, по какому вы вопросу?
Мастер мгновенно понял, что перед ним не клиент.
– Майор Вербин, Московский уголовный розыск.
Феликс достал удостоверение, Иннокентий Васильевич бросил небрежный взгляд на обложку и хмыкнул:
– Вам нужны новые «корочки»?
– Обойдусь этими, – улыбнулся в ответ Вербин.
Внимательно изучив удостоверение, старик поинтересовался:
– Чему обязан, Феликс Анатольевич?
– Можно просто Феликс.
– Нет, давайте официально.
– Как скажете, Иннокентий Васильевич, как скажете.
Чтобы выйти на этого человека, Вербину пришлось попотеть, но он решил, что найти его нужно обязательно, приложил необходимые усилия – и нашёл. Хотя изначально у него было одно лишь неясное ощущение, что этот человек должен существовать. Ощущение, порождённое взглядом на «особенное» собрание профессора Пелека. Книги, корешки которых украшали вытесненные золотом даты,