– Теперь против меня нет улик, Михаил Семёнович. Есть моё слово против Карины и Таи, и мне, как вы правильно заметили, нужно будет всего лишь пережить несколько неприятных вопросов. Я справлюсь.
– Уверен? – В голосе старика послышалось презрение. Которое Гриша не услышал.
– Да.
– Но ведь будет ещё и моё слово, – напомнил Пелек.
– А вот этого я позволить не могу, – резко ответил Кунич. Но тут же вернул себе прежний тон. – С двумя свидетелями мой адвокат справится. Тем более Карина и Тая не свидетели преступления, а убийцы. Вы – другое дело, Михаил Семёнович. Вы умны, у вас мощные связи и вы не позволите мне выскользнуть… Или позволите?
– Предлагаешь договориться?
– Я бы предложил договориться, Михаил Семёнович, но вы всё испортили связью с этой маленькой шлюхой. Я не могу вам верить и потому никаких договорённостей не будет. – В это мгновение Гриша нравился себе, как никогда в жизни. Он принял решение, собирался его исполнить и подрагивал от удовольствия, думая о том, что произойдёт дальше. – Я решил, что сегодня вы ошибётесь в приёме таблеток. Или, узнав об аресте Карины, вы сознательно примете не ту таблетку. Пусть полиция сама решает, какая версия интереснее. Для меня важно другое: Карина отправляется в тюрьму, вы умираете, я наследую ваше состояние и наконец-то уезжаю домой. Как вам план?
– Скажу честно: он мне категорически не нравится, – благодушно ответил Пелек, поглаживая бороду левой рукой.
– И тем не менее это рабочий план, Михаил Семёнович. Разумеется, не идеальный, будет стоить мне изрядного количества нервов, но я уверен в успехе. И не надо мне подсказывать – я знаю, где вы храните лекарства.
Кунич начал подниматься, но замер, услышав вопрос, заданный очень спокойным голосом:
– Гриша, ты же читал книгу Таи?
– Разумеется.
– Помнишь, как она прошла сквозь Ночь? – В руке Пелека появился пистолет, дуло которого смотрело прямо на Кунича. Как показалось – точно в глаз.
– Вы его сохранили? – тихо спросил Гриша, возвращаясь в кресло.
Такого он не ожидал.
– Как ты мог подумать такую глупость? – Презрение сочилось из каждого произнесённого стариком звука. – Как вообще в моей семье мог родиться такой дурак? – Профессор покачал головой. – Нет, Гриша, это другое оружие. Моё личное. Официально зарегистрированное. Я был уверен, что в какой-то момент ты не выдержишь и явишься ко мне с этой или подобной идиотской затеей, и при всех наших встречах держал пистолет под рукой.
– Вы… – Кунич вяло улыбнулся: – При всех?
– Всегда, – подтвердил старик.
И тот, другой Гриша, который так сильно нравился Куничу, стал растворяться под прицелом воронёного ствола. Стал стремительно терять удаль и дерзость.
– Я могу уйти? – жалко спросил Гриша.
И снова стал похож на воробья. Ещё не взъерошенного, но уже испуганного. На воробья, которому лишь на мгновение удалось превратиться в орла, но только лишь для того, чтобы вновь скукожиться в маленькую слабую птичку – при появлении кота.
– Ты должен уйти и уехать, – холодно сказал Пелек. – Сегодня же. Домой. Навсегда. – Слова звучали отрывисто и очень веско. – Скажешь матери, что не справился.
Каждое слово становилось для Кунича… Нет, не ушатом холодной воды, а плевком в лицо. Смачным и грубым плевком, от которого он вздрагивал, словно от удара. А те плевки и были ударами, на которые не скупился Пелек. Пощёчина за пощёчиной. Но последняя фраза взорвала Гришу. Едва до него дошёл её смысл. Едва он представил выражение лица матери. Издевательские взгляды сестёр. Визгливый выговор от отца.
«Нужно было оставить Элис, она умная…»
«Он же неудачник!»
«Он всё испортил! Он разорил семью!»
– Вы не можете оставить меня без денег, – прошептал Гриша.
– Я только что это сделал.
– Вы не посмеете так обойтись со мной!
– Кто мне помешает? – издевательским тоном осведомился старик. – Ты, жадный тупорылый щенок, бесил меня с того мгновения, как появился на свет. Ты всегда был тупым, а когда подрос, стал совершенно невыносим из-за своего непомерного и необъяснимого апломба. Лучше бы они оставили со мной Элис. Она тоже жадная, но намного хитрее тебя…
«Элис! Кто такая Элис?!»
– Вы… Ты… – Голова Кунича шла кругом, лицо перекосилось. Захотелось отомстить, хоть как-то врезать ненавистному старику, и Гриша, совершенно не думая о последствиях, выкрикнул: – Я убил твою шлюху!
– Что? – Профессор побелел.
– Да, старый осёл! Убил! – Увидев, что удар достиг цели, Гриша с наслаждением повторил: – Убил! Убил её! Хотел порадовать тебя в конце, после того, как заставил бы сожрать таблетку, но раз не получилось, то слушай: я убил твою шлюху!
– Нет, – прошептал профессор.
– Я. Убил. Твою…
Словами Кунич дал Пелеку мотив, а необдуманными действиями помог создать идеальную мизансцену: выкрикивая фразы, Гриша резко поднялся на ноги, то ли чтобы уйти, то ли в надежде броситься на профессора. Однако сделать ничего не успел. Пелек был ошарашен, однако контроль над происходящим не потерял и выстрелил в тот момент, когда Кунич сделал первый шаг. Выстрелил дважды и очень метко: первая пуля попала Грише в голову, вторая – в грудь. Обе – именно туда, куда он целился. В катастрофе Пелек потерял ноги, но руки его остались тверды. И он не промахнулся.
Тело Кунича с грохотом упало справа от кресла, в котором он только что сидел.
Закончив стрелять, старик шумно втянул ноздрями пороховой дым, улыбнулся, положил пистолет на столик и повернул голову к замершей в дверях домработнице. Почти минуту они молча смотрели друг на друга, после чего женщина вежливо поинтересовалась:
– Что я должна буду им сказать?
– Алла Николаевна, я позову вас, когда в точности всё продумаю, – ответил Пелек.
– Да, Михаил Семёнович.
– Пока же, будьте добры, позвоните майору Вербину и попросите его срочно приехать.
– Конечно, Михаил Семёнович.
– Когда майор Вербин приедет, пожалуйста, проводите его в библиотеку.
– Что-нибудь ещё?
– Затопите камин и в ближайшее время не мешайте мне.
– Да, Михаил Семёнович.
* * *
Трудно принять поражение, согласиться с тем, что преступник, о деяниях которого ты знаешь всё, улыбается тебе в глаза и остаётся безнаказанным. Потому что ты знаешь, но не можешь доказать. Потому что преступник оказался умнее и предусмотрительнее, или ему повезло, или… ошибся ты. Вот это принять невероятно сложно – свою ошибку. Особенно в том случае, когда её невозможно исправить. И пусть на этот раз преступник не ушёл, взят с поличным, от наказания ему не отвертеться, но убийство уже совершено. Кто-то умер. А ты ошибся и не смог предотвратить преступление. И особенно погано от мысли, что всё сделано правильно: ты продумал, как может повести себя человек, спланировал