— Сынок, что ж ты, отца не поздравишь с бородой? Или не замечаешь? — спросила Джерен-эдже.
— Как же, как же, вижу! Поздравляю, отец, тебе она к лицу, — весело проговорил Эсен.
— Э-э, сбрею я ее, — вздохнул Мейлис-ага.
— Вий, что ты надумал? — испуганно воскликнула мать.
— И с бородой тот же почет, — угрюмо проговорил яшули.
Мейлис-ага, отпустив бороду, и в правду, не заметил к себе иного отношения соседей.
— Мейлис, хоть ты с седой бородой, а еще пока не стал аксакалом, — по-доброму заметила жена.
— Почему же это? Мне уже шестьдесят с лишним! Глянь, ни одного черного волоса в бороде. Если не сейчас, то когда же мне быть аксакалом? Или только на том свете мне суждено им быть, а? — и с надеждой посмотрел на сына.
На этот раз и сын не удержался, сказал то, что думал уже давно.
— Не обижайся, отец, но аксакалом не становятся из-за того, что носят длинный халат с тельпеком, да имеют седую береду. Это надо заслужить с молодых лет и до седин. Когда ты не перестанешь делать людям доброе, бываешь внимателен и отзывчив… Так что не обижайся, отец. Людей не проведешь. Так что, пересмотри свое отношение к соседям.
Ничего не ответил Мейлис-ага, лишь ниже опустил голову:
"Может они и в самом деле правы?" — задумался яшули.
Перевод В. Аннакурбановой
Была у старухи дочка…
День выдался ясный, в прозрачном воздухе ни пылинки. Ветерок поигрывал усиками виноградных лоз. Мы с женой отправились в соседнее село, в гости к ее старикам родителям. Дорога недальняя. Шли мы тропинкой среди виноградников, и встреча предстояла желанная — тесть да теща зятю всегда рады. Поэтому шагалось нам легко, весело. Соловьи прятались среди темно-зеленых листьев и спелых гроздьев винограда, распевая без устали на все лады. Это делало нашу прогулку еще более приятной.
Поглядывая по сторонам, любуясь природой, мы приблизились к старому чинару, над которым уже столько вёсен прошумело. Сели отдохнуть в его прохладной густой тени. Вдруг смотрю: жена моя встрепенулась. Платок свой повязала и за спину конец закинула. Потом и этого мало — кромку платка прикусила зубами. Я улыбнулся, хотел спросить: мол, ты чего это? И вижу: подходит к нам, шаркая галошами на босу ногу, старушка сморщенная, лет под семьдесят.
— Здравствуй, сынок, все ли слава богу? И ты здорова ли, козочка моя?
Я ответил:
— Спасибо.
Жена молча кивнула. Старушка подслеповатыми глазами пристально поглядела мне в лицо и опустилась на траву рядом со мной. Обернулась к моей жене:
— Милочка моя, не повязывалась бы ты этой тряпкой окаянной.
— Знаете, тетушка, я обычно яшмака не ношу, — ответила жена, прикрывая рот. — Только вот сейчас, из уважения к вам…
— Брось ты ее, выкинь совсем, если уважаешь меня старушку.
И незнакомка вздохнула до того тяжело, что у меня сердце защемило. А она продолжала, да так убежденно:
— Как говорят: свинья черная ли, белая, все равно свинья: так и эта дрянь! Прежде-то внушали: так адат велит, а вам сейчас она зачем?
— Тетушка, — участливо спросила жена. — Что вас расстроило?
— Э, милая, что проку теперь жалеть…
Я теперь только вспомнил: когда мы приближались к старому чинару, моего слуха коснулись всхлипыванье, стоны — глухие, будто из-под земли. Теперь я догадался, слова и жалкий облик старухи не оставляли сомнений: это она плакала. Ее потухшие глаза глядели с тоской, будто вопрошали: "Разве найдется человек, чтоб меня выслушал и посочувствовал!" Я, однако, стал осторожно выпытывать:
— Что же случилось, мамаша, вы бы рассказали…
— Ох, родимый, не приведи бог… Не скажу я, что со мной было, — в сердце не умещается; скажу — кто меня пожалеет? А, так и быть, скажу, сердце облегчу! Иначе нет для меня места в мире. Вот и сегодня не усидела я дома, не вытерпела… — старушка запнулась, закашлялась. — Так и брожу, и брожу, где моя Абат прежде работала. Вроде на сердце у меня и полегче…
У жены моей любопытство разгорелось. Она свой яш-мак закинула за плечо, пытливо взглянула на старуху, с губ у нее готов был сорваться вопрос, но она лишь вздохнула. "Вах, вах-эй!" Старуха, однако, не ждала сострадания.
— Доченька, меня жалеть нельзя! Палке той зацвести, которая убьет меня…
Очевидно, эту старую женщину постигло тяжкое горе. Какое именно, я не мог догадаться. Сердце у меня ныло. Старуху мне было искренне жаль. В то время мне думалось, она себя осуждает напрасно, вина ее совсем невелика. Может, злой человек ее оклеветал? Оказалось, однако, не так. Тяжкий грех лежал у нее на совести. Но это выяснилось позже.
Старушка, видать, пожалела о том, что сорвалось с уст, помолчала, прикусила нижнюю губу. Наконец спросила как будто успокоенно:
— Вы, наверное, идете к кому-нибудь в гости?
— Да, — вполголоса, как обычай требует, ответила моя жена. — Сегодня день отдыха, вот и мы отправились матушку мою навестить.
— А ты, милая, чья же дочь?
— Айнабат-эдже.
— Вот как, из села Кипчак! Постарела, наверное, бедняжка?
— Оказывается, вы знаете мою маму…
— Как же! Да и нет во всей округе никого, кого бы я не знала или меня не знали. Опозоришься, ославят тебя на весь свет, небось, узнают все, кому и не надо… Не приведи аллах никому!
Когда человек собою недоволен — нелегко обрисовать её внешний облик, если только ты не искусный художник. Как раз такие, трудно передаваемые черты я открывал в иссеченном морщинами лице старушки, в ее неживых навеки потухших глазах. Снова осмелился спросить:
— Уважаемая, за что вы себя корите, в чем ошиблись?
— Если б я знала, что так больно ударит…
— Вы, значит, не предвидели, что неладно получится?
— Вах, верблюжонок мой, если б знать, что совершу ошибку, разве впала бы в столь тяжкий грех?..
Проговорила она дрожащим голосом:
— Я ведь думала, что поступаю, как обычай велит, — она немного взяла себя в руки. Заговорила ровнее, я же стал внимательно слушать. — По рождению я хоть и не считаюсь святой, однако же в правилах веры, в чтении молитв считалась весьма сведущей. И знахаркой была, прославилась во всей округе. Использовала и от простуды и от нарывов, — обманывала, конечно… Так меня звали все — Тачнур-тотам. За благочестием тоже надзирала. Кто из мужчин пропустит намаз, или молодые женщины без яшмака начнут ходить, я сейчас же за воротник хватаюсь, кричу: светопредставление, мол, близится!.. Не знала я, что кара