Но выбросить Дину из головы не получалось. Память то и дело подбрасывала картины, как он трогал ее хрупкие позвонки, как водил фонендоскопом по груди, чуть сдвигая кружева красивого лифчика, слушая ритм безмятежно стучащего сердца. И ее отстраненный взгляд при прощании. А еще грызло любопытство: почему она сняла обручальное кольцо?
Серые пятна от старых синяков Герман тоже увидел, но сомневался, что можно ударить такую милую… такую славную… недотрогу. Сомневался, пока не позвонила Лариса и не предупредила, что сейчас к нему придет муж племянницы Паши, что он разъярен и что Герману придется как-то разрулить ситуацию. Она, как главврач, все, что смогла, сделала: путевку со скидкой подсунула и сказала, что лечащим врачом назначила лучшего нейроортопеда, что, впрочем, так и есть. «Тип неприятный, — добавила Лариса, — но работает в администрации города, поэтому нужно все устроить по высшему разряду и ни в коем случае не хамить. Санаторно-курортную карту ему за сутки оформят здесь. Он готов платить. А пока будь любезен, Герман Вениаминович, выполни мои указания».
Герман не мог отказаться, хотя сразу понял, о муже какой племянницы идет речь. Не мог, потому что очень долго искал такое место, где бы ему разрешили показать свои способности. Прошел множество собеседований. Но за ним тянулся шлейф старых сплетен, еще со школы, поэтому кадровики, наведя справки, отрицательно качали головами и предлагали место участкового в поликлинике на окраине города.
После того как в классе разразился скандал и Германа исключили из учебного заведения, ни одна школа не согласилась его принять, потому что девушка, обвинившая его в краже бриллиантового кольца, была дочерью замначальника Управления образования администрации города.
Отец Германа постоянно болел, а мама, побегав по школам, приняла предложение свекрови, и семья переехала в райцентр. Медицинскую академию Герман оканчивал в Новосибирске. Он очень хотел доказать родителям, всегда и во всем его поддерживавшим, что он отличный сын. Папа умер, когда Герман сдавал экзамены за третий курс, а мама до сих пор жива, пишет ему теплые поздравительные эсэмэски, любит долгие телефонные разговоры и гордится тем, что сын работает в знаменитом санатории и даже известен как нейроортопед в Сибири и на Урале. Подвести мать, в этом году справившую семидесятипятилетие, Герман не мог. У родителей, поженившихся еще в студенчестве, долго не получалось завести детей, а когда матери исполнилось сорок, она вдруг забеременела. Герман стал поздним выстраданным ребенком и за родителей был готов порвать любого. И даже готов унижаться перед особыми клиентами санатория по приказу главврача.
Борис, так звали мужа Дины, вызвал у Германа стойкое отвращение. Чванливый, высокомерный, он первым делом подчеркнул разницу в статусе между собой и врачом, сообщил, что, возможно, приехал ненадолго и в принципе здоров. Но Герман, помня о наказе Ларисы, осмотрел его очень тщательно и направил к кардиологу, потому что уловил в ритме сердца некорректные нотки. Борис ушел, а Герман еще долго не мог успокоиться. Как это Дину угораздило выйти за него замуж? Самодовольный грубиян, да еще руки распускает. Застарелые синяки на плечах Дины — следы ударов, теперь это понятно. И бьет так, чтобы синяков не было видно, если не раздеться.
Правда, Дина не производила впечатления испуганной, тревожно вздрагивающей из-за пустяков женщины. Наоборот, Герман подумал, что она никак не отреагировала на него, потому что в семье все настолько благополучно, насколько вообще может быть. Ну или хотя бы что ее муж красивее Германа и она просто не замечает других мужчин.
Но Борис был немного симпатичным, пожалуй, и все. Манеры и взгляд скорее отталкивали. Неужели Дина жила с таким типом, потому что любила его? Герману захотелось понаблюдать за парой, их отношениями. После двенадцати он мог распоряжаться временем по своему усмотрению — записи на прием не было. Он прицепил к двери кабинета записку, сообщавшую, что врач ушел по делам, оставил номер телефона для экстренной связи и принялся реализовывать свой план с покупки бинокля в сувенирной лавке. Объяснил Настеньке, продавщице, которую никто иначе не звал, несмотря на то что ей было далеко за пятьдесят, и которая работала в сувенирном магазинчике санатория сколько он себя помнил, что бинокль подарит сыну знакомой. А что? Он холост, у него могут быть женщины, а у них — дети. Настенька лишь понимающе усмехнулась, быстро показала, как регулировать резкость, и сразу отвлеклась на другого покупателя.
Местом для слежки Герман выбрал балкон лечебного корпуса, куда не выходили отдыхающие, а врачи выбегали тайком покурить, хотя в зданиях это было запрещено. Лариса безжалостно штрафовала нарушителей, а потом на планерках долго ругала. Поэтому риск быть обнаруженным кем-то из своих казался минимальным. Но на всякий случай Герман положил рядом открытую сумку и надеялся, что успеет спрятать бинокль, услышав скрип открывающейся двери на балкон.
Наблюдательный пункт располагался на пятом этаже — не слишком высоко, но и не низко, чтобы его нельзя было засечь с земли. Вид открывался потрясающий: макушки сосен важно покачивались от легкого ветерка, бор простирался влево и вправо далеко, насколько хватало глаз, а впереди сияла зеленой гладью Волга. Бинокль был мощным.
Час до обеда Герман, подшучивая над собой, потратил зря, а вот после обеда ему повезло: Дина и Туся заняли шезлонги возле открытого бассейна, искупались и, придвинувшись ближе друг к другу, о чем-то зашептались. Что бы Герман отдал за подслушанный разговор? Да все. Ведь наверняка они обсуждали приезд мужа Дины. Вчера в кафе, когда знакомились, и потом, во время беседы, имя Бориса не было произнесено ни разу. А ведь это нормально — обсудить, что завтра приезжает еще один член семьи? Из речи главврача Герман сделала вывод, что приезд стал неожиданностью для всех. Лариса и Паша — подруги, такая новость мимо Ларисы не прошла бы. Но утром она говорила, едва сдерживая злость. Уж Герман за годы работы под началом Ларисы мог понять, когда она гневается. Правда, не исключен вариант и того, что ее разозлила манера Бориса общаться с людьми ниже его по положению — по-барски, свысока. А Лариса не привыкла, чтобы ей указывали место, будто она обслуга.
Засмотревшись на Дину в купальнике, Герман все-таки услышал тихий скрип отворяемой двери, быстрым движением спрятал бинокль и обернулся.
Лариса? Понятно. Кто-то из персонала донес, что он вышел на балкон. Герман считался любимчиком главврача, она многое ему прощала, отсюда зависть к нему. Почему ему можно, а им нельзя?
— А мне