Не прошло и месяца, как он построил во дворе для Хансолтан и Комека глиняную кибитку.
Молодые вместе являлись на работу и уходили вдвоем. Они были довольны и работой, и жизнью, с соседями жили в согласии.
Однако вскоре случилось несчастье — не стало Комека. После этого Хансолтан не захотела оставаться в магазине. Как ни уговаривал Тогалак, она осталась непреклонной.
— Пусть черт шею свернет, чем твою душу стану тревожить, Хансолтан. Куда ни скажешь, устрою на любую работу. Подожди немного. А пока займись этим, — указывая на рис и масло, сказал он и объяснил, по какой цене все продавать.
И Хансолтан занялась торговлей. Приходили на дом, платили вдвое больше настоящей стоимости. "При виде золота и Хидыр развратился". Подобные сделки затянули и Хансолтан. "Мне ничего не отдавай, бери себе все", — увивался вокруг нее Тогалак.
Однажды Хансолтан не выдержала и обратилась к Тачбиби:
— Уважаемая Тачбиби-эдже, мне сегодня так стыдно стало, — и она поведала подслушанный разговор соседок. "Если денег много, риса — сколько пожелаешь можно достать. Зайди только вот в этот дом, там есть одна красавица-молодуха. Она отвесит".
— Ой, Хансолтан-джан, свет мой. Как говорится, даже если под землей змея шевельнется, известно станет. Конец один — рано или поздно обо всех делах узнают… — и Тачбиби-эдже посоветовала: — Устройся лучше на какую-нибудь работу… Или идем к нам.
— Ох, не смогу я ковры ткать.
— Научишься.
— Тогда скажи деду, мать Энеш.
— Зачем ему говорить?
— Чтоб не ворчал, что не посоветовались.
Услышав подобное, Тогалак напустился на жену:
— Можно ли пускать на фабрику молодую незамужнюю женщину? Матери ее и братьям не понравится, если узнают, что на фабрику ее устроили. Поищем что-нибудь другое, — категорично заявил он.
Хансолтан не продавала больше ни рис, ни масло. Вздохнула свободно, но ненадолго. — Тогалак принес шерстяные платки. Теперь каждую неделю приходилось ходить на толкучку. Хансолтан терялась там, трепетала. Как-то, вернувшись с базара бледнее обычного, заявила "Чуть было дух не испустила".
— Ты ничего не бойся. Попадешься — сам освобожу, — заявил Тогалак-ага.
Эти слова несколько успокоили молодую женщину, подняли настроение, но опять ненадолго. "Что у меня семеро по лавкам? Что я делаю? Ловчу, избегаю людей? Чем так жить, прячась, лучше на улице просить подаяние". И не слушая больше Тогалак-ага, она пошла с Тачбиби-эдже в ковровую артель.
Хансолтан сделалось плохо, когда она, придя с работы, услышала, что Какамурад вернул ключи от склада Тогалаку Тонгаевичу. Озабоченная, она просидела до наступления темноты. Шел уже двенадцатый час ночи, а сына все не было. Тачбиби-эдже успокаивала ее:
— Ложись спать, Хансолтан-джан. Придут. Может где засиделись. — И чтобы отвлечь ее от тревожных мыслей поинтересовалась: — О какой надписи на коврике вел разговор отец?
Хансолтан смутилась:
— После того, как я взяла деньги, не могу выткать эту надпись. И Какамурад говорит, что это неприлично… — осеклась молодая женщина. — Мы, Тачбиби-эдже, должны памятник поставить отцу Энеш. Когда Какамурад-джан встанет на ноги, отцу Энеш я от себя сотку ковер и с надписью.
— Зачем? Не надо. Какую же особую помощь оказал он вам. А если будет настаивать, вытките просто свою фамилию. А теперь спи.
Хансолтан сморил сон, но был он беспокойным, опять всплывали картины прошлого.
Хансолтан была беременна, подходил срок родов. С мужем разговаривали о будущем ребенке и в ту ночь легли спать поздно. И только забылись в сладком сне, как послышался какой-то гул, а затем и грохот. Шум, крики, стон поднялись до неба. Хансолтан, не понимая, почему все валится, стонала. Земля продолжала колебаться, стены валились с грохотом, поднимая пыль, укрывая под обломками мирно спящих людей.
Хансолтан вытащил из-под обломков Тогалак-ага. Раскопал он и Комека, но он был уже мертв.
Хансолтан металась по земле. Ее дитяти настал час появиться на свет. "Где Комек? Где Комек?" — тихо стонала она. — "Комек здесь. Ты о нем не беспокойся, о себе думай, Хансолтан", — успокаивал Тогалак.
И вскоре раздался крик ребенка — родился на свет новый человек вместо ушедшего.
…У Комека не было близких родственников, а у Хан-солтан в селе жили мать и братья. "Теперь дочери нечего делать в городе, привезите ее домой", — наказывала мать сыновьям. Тогалак предчувствовал это и специально съездил в Баку, куда отправили Хансолтан. "Ни о чем не беспокойся, Хансолтан. Пока голова у меня на плечах, не допущу, чтоб вы бедствовали. Поправишься — будешь жить с ребенком у меня, работать на прежнем месте, — говорил он, выкладывая перед женщиной различные подарки. — У нас все хорошо. Тачбиби с Чары-джаном ждут тебя".
Вскоре Хансолтан поправилась и вернулась домой.
— Праздник, порой, приходит вместе с печалью, Хансолтан. Это бедствие свалилось не только на тебя. Постарайся быть мужественной, — встретил ее Тогалак-ага. Он же посоветовал дать ребенку имя отца, устроил той. — Обижусь, если переедете от нас, — заявил он.
— Вы нам не будете обузой, — от чистого сердца сказала Тачбиби-эдже.
И Хансолтан не поехала в родное село, твердо заявив братьям:
— Я здесь не одна. Отца Чары-джана я как своего почитаю. Он поможет нам с Какамурад-джаном поддержать хозяйство, здесь похоронен мой муж, отец моего ребенка. И я отсюда не перееду.
Тогалак Тонгеевич помог Хансолтан построить новый дом. И сам рядом построился. Вот так, рядышком, и живут они более двадцати лет. Родившийся в ночь землетрясения Какамурад стал крепким, сильным джигитом.
…Тогалак Тонгаевич сам повел его за руку в первый класс. Когда тот был малышом, сажал его на плечи и катал. Кажется, Какамурад совсем недавно с восторгом и волнением ездил в машине Тогалака Тонгаевича. И вот что-то случилось… Или он, как утверждает Тогалак-ага, ревнует меня?
Так показалось однажды и самой Хансолтан. Однако она не могла и мысли допустить об этом. "Нет, нет, Какамурад-джан так не думает. Ничего же нет такого, чтобы заподозрить недоброе. Отец Энеш лишь изредка, может, пошутить, но не позволяет себе даже слова невежливого сказать. Не то, чтобы упрекнуть… Какамурад-джан знает об этом. Он не из тех, кто подозревает, ревнует мать".
"Что же произошло теперь? Не могу понять?" — эта неотвязная мысль не давала покоя, и Хансолтан не могла заснуть. Она встала, вышла во двор и села на топчан. Тачбиби, заслышав шаги соседки, тоже поднялась.
— Голубушка, что же ты не ложишься? Не беспокойся, придут.
— Поздно уже, может, поискать их. Соседей попросить…
— Не следует тревожить соседей, да и где их искать среди ночи? — Тачбиби-эдже говорила спокойно, чтобы успокоить Хансолтан. — Лучше неси сюда пару одеял,