И поэтому Линго отказался рассказывать ему что-либо заранее, поэтому Линго так отчаянно хотел, чтобы кто-то посторонний судил его. «Но кто я такой, – подумал Палмер, – чтобы судить его? Как можно положить на одну чашу весов пять миллиардов жизней и юность человечества и выживание на другую?»
Он стыдился своей радости от того, что ему не пришлось принимать такого решения. Теперь он понимал последнее измерение человечности, которое ему пытались объяснить солариане простыми словами. Человечность солариан заключалась в том, что они могли взвесить жизнь Цитадели Солнца против судьбы всего человечества и принять правильное решение, но при этом так заботливо относиться к постороннему человеку, чтобы не возлагать на него ужасную вину, пусть даже его участие и было отдаленным и опосредованным.
Теперь Палмер знал, что солариане держали все в тайне не затем, чтобы мучить его, а чтобы сберечь его чувства.
«Как я могу судить этих людей? – подумал Палмер. – Никто не имеет права их судить. Будь на то моя воля, никто и не будет их судить!»
Внезапно и без малейшего удивления Палмер понял, что он действительно присоединился к группе солариан. Теперь он, несомненно, без всяких оговорок, был одним из них.
Если, конечно, они согласятся его принять.
Глава XIII
Долго-долго, в абсолютной тишине, они всемером смотрели на расширяющиеся завихрения газа, которые когда-то были Солнцем, с ракурса камеры наблюдения, расположенной далеко за пределами Солнечной системы, так как самой системы больше не существовало.
Наконец Палмер отвернулся от завораживающего вида и посмотрел на солариан. Робин, и Фрэн, и Линда беззвучно плакали, но лица их оставались сухими. Макс одеревенелым взором смотрел на экран, как будто превратился в камень. Ортега скрежетал зубами и бил по левой ладони кулаком правой руки.
Линго скрывался за мрачной, апатичной, управляемой маской. Только уголки его рта, опущенные вниз, выдавали кипящие в нем эмоции. Затем он понял, что Палмер смотрит на него.
И он взглянул прямо на Палмера. Его большие зеленые глаза казались порталом в бесконечную бездну. Он грустно улыбнулся Палмеру.
– Теперь ты знаешь, Джей… – мягко сказал он. – Теперь ты все знаешь.
Палмер смотрел на Линго.
– Да, знаю, Дирк, – сказал он. – Теперь я действительно знаю. Все это, от начала до конца, каждый ваш шаг, вел именно к этому. Величайшая ловушка во всей истории. Но… что заставило взорваться сверхновую?
Линго тяжело вздохнул.
– Это было самое простое, – сказал он. – Единственный простой этап. Станция на Меркурии была не чем иным, как генератором стазис-поля с дистанционным взрывателем. Кодовое слово «феникс» взвело взрыватель, чтобы, когда к орбите Венеры приблизится какой-нибудь корабль…
Он не закончил предложение, да и не было смысла его заканчивать.
– Мы сконструировали более качественную мышеловку, вот и все… – сказал Ортега с горечью и преувеличенной резкостью. – Самую большую и самую эффективную мышеловку в истории.
– С самой ценной приманкой! – сказал Палмер.
– Джей, есть одна вещь, которую ты просто должен принять на слово, – сказал Линго. – Одна вещь, которую мы все должны принять. Так или иначе, Цитадель Солнца была обречена на погибель. Раньше или позже, от руки дугов или от чьих-либо еще загребущих рук. Будущее человечества там, в галактике, а не в прошлом, не в утробе. Конфедерация – будущее человечества, вернее, будущее стоит за тем, чем может стать Конфедерация. Цитадель Солнца… Обещание… все легенды… они были нужны на определенном этапе, когда человечеству для дальнейшего существования требовались удобные иллюзии, мифические внешние силы. Но мы уже не дети. Мы выигрываем Великую войну, вся галактика станет нашей, и в таком будущем нет места для мифов. Человек наконец должен понять своим неповоротливым умишком, что во всей Вселенной есть только одно, достойное его веры, – он сам. Если только человек не научится верить в свое величие, мы навсегда останемся детьми. Миф о Цитадели Солнца, как и все остальные мифы, был сказкой для детей, чем-то, что позволяет меньше бояться ночных чудовищ. Если человек хочет вырасти, о мифах нужно забыть. Мы не потеряли прошлого, мы обрели будущее.
– Это хорошая речь, Дирк! – тихо сказал Палмер. – Ты кого пытаешься убедить, меня или себя?
Линго через силу улыбнулся.
– Опять же я недооцениваю тебя, Джей, – сказал он. – Когда ты принимаешь решение вроде этого, выбирая между двумя ужасными альтернативами, не важно, насколько ты знаешь, что прав, не всегда получается себя убедить… Джей, рассказывал ли я тебе, как умер Дуглас Макдэй спустя годы после того, как принял свое жуткое решение – погрузить Солнечную систему в хаос; самое правильное и самое важное решение, когда-либо принятое человечеством?
– Нет.
Линго повернулся, чтобы еще раз посмотреть на последствия жертвы всесожжения, которые все еще виднелись на экране.
– Несмотря на то, что он знал, что был прав, – сказал Линго, не глядя на Палмера, – несмотря на то, что он знал, что дал человечеству единственный шанс, он не смог выжить с этой мыслью. Он убил себя, Джей, в конце концов он убил себя.
– Что ты хочешь от меня, Дирк? – тихо сказал Палмер.
Линго повернулся к нему, его глаза горели ярким пламенем, но были пусты.
– Что я хочу, Джей? Я хочу, чтобы ты мне что-то сказал. Скажи, что мы были правы, или скажи, что мы были не правы. Я хочу знать, Джей. Наверное, я хочу, чтобы меня судили знающие меня люди.
– Именно поэтому ты отказывался рассказывать мне, что должно будет произойти, Дирк? – спросил Палмер. – Ты не хотел, чтобы я жил с тем, с чем тебе приходится жить сейчас.
– Да. Конечно. Чем меньше умов знает об этом, тем лучше.
– Я не могу тебя судить, Дирк, – сказал Палмер. – Не могу судить, потому что не могу представить себя на твоем месте. Никто не может тебя судить. Ни у кого нет такого права. Но я уважаю тебя, Дирк, так же, как ты уважаешь Макдэя. И этого, наверное, должно быть достаточно для кого угодно.
Линго уныло улыбнулся.
– Ты прав, Джей, – сказал он. – Это все, чего мы можем ожидать, и все, чего можно хотеть. Спасибо!
– Одно можно сказать точно, – заметил Ортега, глядя на экран, – нам лучше убираться отсюда как можно быстрее, прежде чем докатится волна.
Линго сел в кресло пилота.
– Хорошенько посмотрите на то, что остается от Солнечной системы. Это последний раз, когда люди могут ее лицезреть.
Затем он нажал кнопку, и они ушли в стазис-пространство.
Палмер часами лежал на