Заключенный в телевизионную коробку собственной головы, воспринимающий мир через два крохотных кинескопа, Джек понял, что впервые на его долгой памяти половой акт показался полным уродства. «Безобразно, – говорил он себе, – то, что человек чувствует: правда безобразна, когда она – оружие, ложь прекрасна, когда она – акт любви; половой акт уродлив, когда удовольствие получает только один партнер, и прекрасен, когда всем в нем обоюдно хорошо; вот почему ты чувствуешь себя кучей мусора после того, как отдался, как живая статуя, каннибальской прихоти Кэрри. Весь мир полон каннибалов, которые кормят свою пустоту моим чертовым имиджем, поедают призрак Джека Баррона, хотя до сути, до того, что является Джеком на самом деле, им никогда не добраться. А теперь Моррис и мой так называемый друг Люк Грин стремятся представить мою тушку в полном цвете на телевизионных обедах, чтобы продать ее ста миллионам зрителей-избирателей за тридцать сребреников».
«Если кто и продаст мое тело, – подумал он, – то это буду я, и я продам его Говардсу для вечной жизни во плоти, а не Люку или Моррису за звездочку рядом с моим именем в книге по истории, которую никто читать не станет. Но там, на их меже, тоже что-то такое происходит, чего я не знаю. Глаза Говардса-Морриса-Люка преследуют Джека Баррона, как алчные пасти. Слишком уж много шума из мнимого «ничего», и на простые совпадения всю эту возню не спишешь. Что-то назревает – и никто не хочет выложить мне начистоту, что именно… Что ж, посмотрим, как ты попляшешь в среду вечером, Бенни Говардс, поглядим, насколько спокойно ты сидишь на скамье подсудимых Жука Джека Баррона. Уж там-то тебе придется выложить все свои карты на стол, мальчик. Да, там ты никак не…»
Звонок видеофона прервал его раздраженные размышления. «Своевременная помощь», – подумал Джек Баррон, готовясь встретиться со звонящим во всеоружии, с присущей «Жуку» острой иронией. «Могу поспорить, что это сам Эдди-Самозванец, – саркастически подумал он, – ибо все остальные влиятельные люди уже попытались засунуть Джека Баррона в свои карманы».
Но образ лица с большими карими глазами и волосами медового цвета, появившегося на экране при установлении связи, практически заморозил его – и Джек только и смог, что сбивчиво воззвать к нему:
– С-с-сара?..
– Привет, Джек, – поздоровалась Сара Вестерфельд.
Баррон ощутил момент ступора – на редкость пустую пустоту, – осознавая свою наготу. Он уловил ту же отчаянную пустоту в испуганных оленьих глазах Сары. Он поискал шутку-реакцию на пустом табло своего разума и услышал, как собственный голос, бронированный иронией, протянул:
– Ты обдолбалась кислотой, детка, или это такой акт садомазохизма?..
– Прошло много времени, – начала Сара, и Джек, лихорадочно ища шаблонную реакцию на призрак болезненных воспоминаний о тысячах их совместных ночей, кинулся на первую банальность, как голодающий на шмат заплесневелого хлеба:
– Много времени, вот как? А я-то думал, долго же ты ходишь с тех пор, как шесть лет назад пошла купить сигареток. Что случилось, дорогая? Ты застряла в пробке размером с Млечный Путь?
– Неужели нельзя хоть раз обойтись без вот этого? – взмолилась она с острым отчаянием в глазах. – Неужто тебе так нравится резать по живому?
– «Резать по живому», значит? – переспросил он, чувствуя, как закипает в нем желчь. – Вообще-то, это ты мне позвонила первой. Я бы тебя набирать ни за что не стал. О чем нам с тобой, черт возьми, говорить? Что ты можешь мне сказать? Ты напилась? Накурилась? С чьей головой ты сейчас играешь – своей или моей?
– Мне очень жаль, – сказала она. – Прости за все. Сбрось вызов, если хочешь, – я винить тебя не стану. Но… я очень хочу с тобой увидеться, Джек. Хочу поговорить, и…
– Если у тебя есть телевизор, вруби его в среду вечерком – и сможешь меня увидеть. Возьми видеофон, позвони на студию, будь убедительна – и, если пройдешь отбор у парней из цензуры, Винс выведет тебя в эфир. Что у тебя за дела ко мне? Шесть лет прошло, Сара, – шесть чертовых лет. И теперь ты говоришь мне: «Приветик, Джек» – и рассчитываешь, что я прибегу по первому зову? Что у тебя в голове, Сара?
– Пожалуйста… – сказала она несокрушимым голосом мягкой и беззащитной женщины. – Думаешь, мне легко? Я… – Пауза – и мимолетная паника: будто тучи заволокли небеса ее глаз; она поколебалась, но потом стала говорить все быстрее и быстрее. – Я видела твой последний эфир. Случайно – смысла нет скрывать. Но я увидела в тебе что-то… чего, как я думала, давно уж нет. Пара проблесков… всего пара проблесков посреди обычной твоей чепухи… но это были проблески прежнего тебя. Настоящего тебя, пока еще не пропавшего совсем. Поняв, что этот прежний ты до сих пор с нами, я ощутила укол под сердце. И, Бог мне судья, я не могла не любить тебя… тебя, совсем одного внутри этого телевизора, такого одинокого там, застрявшего между настоящим Джеком и Джеком-пораженцем… Ты, поди, и сам не знаешь, кто из них двоих более реален, да?.. Вот и я уже не уверена… Джек, что был моей жизнью, и Джек, ненавистный мне, будто слились… и я любила тебя, но, конечно, и ненавидела тоже. Я поняла – во мне все еще жива частичка тебя. Не могла избавиться от этого чувства, и…
– Так ты была тогда под кайфом? – уточнил Баррон с циничной, но строго дозированной жестокостью. – Закинулась кислотой, дай угадаю?
Сара снова поколебалась, прежде чем ответить:
– Я… да, это был своего рода трип. Может быть… может быть, именно поэтому я как бы посмотрела на твое шоу новыми глазами, старыми глазами, старыми-новыми глазами, ну, то есть… часть меня вернулась в Беркли, а часть меня была с тобой, когда мы виделись в последний раз. Другая часть меня была также вместе с тобой, внутри этого телевизора… Мне нужно увидеть тебя живьем – понять, это все еще трип, или…
– Итак, теперь я стал чертовым наркотиком, – отрезал Баррон. – Как калейдоскоп или как одна из твоих старых пластинок Дилана. Твой очередной стимулятор. И как тебе этот новый приход? Весело и цветасто, как раньше? Я не хочу вмешиваться в твои эскапады – даже по договоренности. Ты меня раздражаешь, когда звонишь вот такая вот, одуревшая до мозга костей. Брось, детка. Садись на паром на Статен-Айленд, найди похотливого морячка и попудри ему мозги, потому что