– Это сто двадцать смертей в минуту, – продолжил он. – Семьдесят две сотни смертей каждый час, сто семьдесят две тысячи восемьсот смертей каждый день, шестьдесят три миллиона семьдесят две тысячи смертей каждый год. В нормальные времена. В нормальные.
Свет стал ярче, закрывая ему обзор на побег персонала? Или оставшиеся члены команды застыли на месте, пораженные тем, что только что сказал Личико? Чаку показалось, что он видит, как сквозь мрак десятки глаз, застилаемых слезами, смотрят на него. Со страхом, но и с надеждой, как никто не смотрел на него с 11 сентября 2001 года. Сейчас, как и тогда, Чак знал, что нет смысла в ложных заверениях. Он должен был стать тем, кем ChuckSux69 в конце концов не смог стать: РАССКАЗЧИКОМ ПРАВДЫ.
– Речь идет о том, – сказал он, – что большинство из этих ста двадцати смертей в минуту сейчас приводят к дополнительным смертям. Итак, цифры, которые я привел, – Чак так и хотел сказать «хреновые», «необъективные», но правильное слово вырвалось само собой, – занижены. Если мертвецы убивают людей, то число погибших будет продолжать расти («явно», «сильно», «по экспоненте») в геометрической прогрессии.
Сомнений больше не было: теперь все в студии наблюдали за происходящим, некоторые выглядывали из кабинетов. Если сотрудники WWN верили его словам, то и публика тоже. Чак глубоко вздохнул и положил руки на холодный стол без сценария. Он ждал, что упадет в обморок. Но этого не произошло. Чак впервые в жизни говорил от чистого сердца, чего никогда не было даже при интимной близости с Арианной, Любицей, Наталией и Джеммой. Это было волнующе, как истекать кровью в горячей ванне: никакой боли, только головокружение, и времени в обрез.
– Дамы и господа, – сказал он. – Меня учили удерживать ваше внимание. Нас всех учили удерживать ваше внимание. А это значит, что я не выполнил первое правило Ковача и Розенстила. Позвольте объяснить. На учебе мы читали книгу «Элементы журналистики» Ковача и Розенстила. Ковач и Розенстил выработали набор принципов, которые вы, сидя у экранов телевизоров, ожидаете от журналистов. Нам пришлось их заучить. Я собираюсь поделиться ими с вами. Я думаю, важно, чтобы мы согласовали их до того, как произойдет то, что произойдет.
Все могло бы быть более гладко, но в кои-то веки Чак смог отмахнуться от самокритики, как от назойливой мухи. Он никогда в жизни не чувствовал себя хуже – чертов зуд, – но никогда не чувствовал себя и сильнее. Он словно парил, только кабели микрофона на лацкане удерживали его на столе.
– Первая обязанность журналиста – говорить правду. Вот почему я показал вам тот брифинг в Вашингтоне. Вот почему, пока я здесь сижу, я не буду ничего приукрашивать.
Чак ждал, что Ли прикажет ему покончить с этим дерьмом о конце света, но Ли либо изменился так же, как и Чак, либо сбежал. Если второе, Чак не собирался следовать его примеру. Он нес истину и, пока кто-нибудь не оттащит его от стола, будет сотрясать воздух.
– Ковач и Розенстил говорили, что новости в первую очередь должны быть верны своим гражданам. Мы не справились с этим. Я не справился. Посмотрите, где все началось. В гетто. В домах престарелых. Вы думаете, мы были верны этим людям? Когда мы говорим о пропавшей белой женщине, то знаем о ней все. Какую марку одежды она носила. Какую музыку любила. Мы будем говорить о ней месяцами. Если погибнут люди в гетто? Да плевать. Один день в эфире, максимум два. Мы придумали коды, которые объяснят вам почему. Мы говорим «гетто», чтобы не говорить «черные». Думаете, мы верны гражданам? Нет. Мы верны деньгам. И если наша невнимательность является причиной того, что все началось там, где началось, и того, что никто не может это остановить, тогда даже не знаю. Может, это мир очищается. Может, так должно было случиться.
Помехи в наушнике. Ли оживился, ну или инфраструктура рушится из-за системного сбоя во внешнем мире. Чак предпочел не знать; он вытащил наушник, и на этот раз процесс напоминал перерезание пуповины.
– Больше всего мне запомнилось у Ковача и Розенстила вот что: репортеры должны прислушиваться к совести. Именно так я и поступаю. Но дело не во мне. Дело не в том, чтобы исправить то, что я натворил в прошлом. – Он рассмеялся и был удивлен, что у него на глаза навернулись слезы. – Как я мог так думать? Мне стыдно.
Из задней части студии донесся негромкий «бабах», и дверь, ведущая, как полагал Чак, на лестничную площадку, открылась. В фиолетовом свете появилась фигура, в которой он узнал Натана Бейсмана, и радость согрела Чака. Если это и был его последний эфир, то ответственности теперь меньше, и за это он благодарил Бейсмана. Чак возобновил лучшую передачу в своей карьере – хотя бы для того, чтобы доказать Бейсману, что доверился тому ведущему.
– Мне не нужны Ковач и Розенстил, – сказал Чак. – Зачем нам книга, чтобы принять ответственность? Такое чувство, что мы бродим во сне по сказочному миру, в котором, как мы убедили себя, все работает как надо. Может быть, уже слишком поздно, но по крайней мере мы просыпаемся.
Бейсман приближался, двигаясь против толпы. Чаку не терпелось разглядеть его получше: он знал, что Бейсман одарит его довольной улыбкой. Точно такую же гордую, скрытную ухмылку Чак обычно получал от своей итальянской бабушки. Он уже очень давно не вспоминал об этой пожилой женщине. Чак улыбнулся, но не так, как велел консультант по имиджу, заставляя его демонстрировать зубы всего на полсантиметра. Эта улыбка была достаточно широкой, чтобы Чак почувствовал, как прожекторы нагревают его виниры.
– Я улыбаюсь. Знаю, это странно, но пресс-секретарь Шелленбаргер сказала, что мертвые едят живых, и это напомнило мне о том, что говорила бабушка. Она была суеверной, всегда крестилась, проходя мимо кладбищ. Она была уверена, что там творятся какие-то гадости. – Зубы снова нагрелись, хоть какое-то тепло в царстве ужаса. – Бабуля использовала слово «упыри». «Не ходи рядом с кладбищем, Чаки, там упыри, они тебя схватят». Похоже, бабуля была права. Там были упыри, и они выбрались наружу.
Краем глаза он заметил, что движение возобновилось: люди снова начали уходить. Чак считал это доказательством крутости своей работы. Пусть те, кому плевать на долг, уходят. Зои Шиллас больше незачем производить впечатление на своего босса. Выбирайся, пытайся жить, сколько осталось.
Бейсман почти добрался до камеры 2, все еще оставаясь в темноте. Его плечи поникли, когда на лестничной клетке вспыхнул свет и дверь снова открылась, впуская второй знакомый силуэт – Рошель Гласс.
Она тут