«Если вернусь», – добавила Дженни про себя, одновременно поражаясь и волнуясь. Впереди ее, несомненно, ждали перемены. И уж точно не такого конца она хотела. Не ограничения на полеты.
– Помолись, – убеждал ее отец Билл.
– Попробую, – ответила она.
– Я знаю, что тебе трудно молиться. Ты по-прежнему придерживаешься «Символа веры моряка»? Мне нравится твоя идея читать его вновь и вновь, чтобы привыкнуть к молитве. Расскажи об этом Богу. Он поймет и как-нибудь да отреагирует.
Дженни купила в судовом магазине «Символ веры моряка», маленький глянцевый плакат, который прикрепила к стене рядом со своей вешалкой. Когда после общего отбоя ей не спалось, Дженни светила на него фонариком и нараспев читала те части, которые ей нравились. Ее шепот смешивался с храпом, шуршанием простыней и шипением труб.
Я олицетворяю боевой дух Военно-морского флота. Но куда подевался этот дух?
Я клянусь подчиняться приказам вышестоящих. Но разве Бог отдает эти приказы?
Я моряк Соединенных Штатов.
По крайней мере, последние четыре слова были неоспоримым фактом, и Дженни повторяла их раз за разом, пока не проваливалась в сон.
Однажды отец Билл засыпал Дженни вопросами о том, как она спала. Было ли ей жарко в постели? Конечно, ответила Дженни, на всех нижних этажах жарко. Что она надевала, когда спала? Дженни рассмеялась, ведь спала, как и все остальные, в рубашке и нижнем белье. Во время этого разговора в отце Билле проснулась какая-то жажда. Так и есть, сказала себе Дженни: он жаждет понять умы и сердца моряков, оказавшихся в беде.
Желание отца Билла помочь каждому всегда поражало Дженни. Уверенность в себе пришла к ней именно после бесед с ним.
БАБАХ! ВЖУХ!
– Я… Прошлой ночью… Был вылет, и меня…
– Я знаю, – кивнул отец Билл.
Если бы Дженни контролировала себя, как положено моряку, она бы не закрыла сейчас лицо руками – типичный женский жест, выражающий беззащитность. Отец Билл это понимал, конечно. Все на «Олимпии» понимали.
– Говори не таясь, – призвал отец Билл. – Бог здесь, в этой комнате, на этом корабле, в этом океане. Он хочет познать тебя, твою душу и тело.
И Дженнифер Анжелис Паган, запинаясь, заговорила. Ее воспоминания о той ночи были предельно ясными, как после тяжелой травмы.
В 16:54 Дженни села в самолет F-18 – с чьим-то другим позывным на борту, разумеется. В 17:05 закончила вираж, выруливая к катапульте № 3. Тяжелые, как хомяки, капли дождя стучали по лобовому стеклу, но предполетная проверка прошла нормально. Дженни показала едва различимой наземной команде поднятый вверх большой палец. Она не могла видеть и на пятнадцать метров вперед: буря внутри нее бушевала не меньше, чем снаружи. «Я моряк Соединенных Штатов», – сказала Дженни себе. Включились двигатели, сработала катапульта, и судно разогналось с нуля до двухсот десяти километров в час за две секунды. Внутренние органы вжались глубоко-глубоко, огни взлетной палубы со свистом пронеслись мимо. Океан набросился на Дженни черными пенистыми щупальцами. F-18 взмыл вверх сквозь дождь, звеня, как монеты.
После девяноста пяти минут, проведенных в суровых небесах, пришло время заходить на посадку: снизить передачу, выпустить хвостовой крючок и закрылки, просигналить посадку и снизиться до двухсот сорока метров. В Военно-морском флоте не было ничего опаснее, чем сажать самолет на палубу движущегося авианосца; тем более надо было зацепить хвостовой крючок за один из четырех тросов-фиксаторов.
Промах мимо всех четырех тросов назывался «пролетом» – и именно это произошло при первом заходе Дженни на посадку. В тот момент, когда колеса коснулись палубы, она поняла, что промахнулась, поэтому включила двигатели и взмыла обратно в шторм. В такую бурю «пролет» был простителен, но у Дженни перехватило дыхание не из-за перегрузки, а из-за осознания того, что в такой момент у нее сдали нервы. Огни на приборной панели проносились мимо, как карусель.
Дженни вернулась в воздушное пространство. В 18:42 она снова приблизилась к палубе и взлетела. В 19:20 взлетела в третий раз, а в 19:48 – в четвертый. К тому времени в воздухе осталось всего три самолета, и Дженни была среди них. У нее осталось так мало топлива, что авиационной группе Эллен Трусвелл пришлось запустить «Супер Хорнет», чтобы выполнить сложнейшую дозаправку самолета Дженни прямо в воздухе, посреди бушующего вихря. Теперь «Супер Хорнету» тоже нужно было приземляться – еще один риск для жизни на счету Дженни. Она просмотрела протокол катапультирования и представила, как врезается лицом в холодную соленую черную воду.
«Я моряк Соединенных Штатов», – вновь сказала она себе.
Дженни пришлось совершить еще четыре захода – в общей сложности восемь, – прежде чем в 22:07 она наконец проскользнула над кормой корабля и зацепилась за первый трос на палубе. F-18 остановился; ремни безопасности сдавили тело. Шлем мгновенно запотел от пота и слез, а дыхание участилось. Палубная команда оказалась у окна прежде, чем Дженни смогла прийти в себя, помогла ей отстегнуться и спуститься по трапу. Ноги у Дженни словно отнялись, и она рухнула на мокрый асфальт. Мужчины закинули ее безвольные руки себе на плечи и потащили на «остров». Реактивные двигатели затихли, и Дженни благодарила шторм за то, что он заглушил ее рыдания.
Даже сейчас новые всхлипы рождались в легких, и только тяжесть формы, которую она все еще носила, сдерживала их. Но отец Билл был проницателен, его глаза, обрамленные морщинами, видели куда больше, чем у шустрых молодых моряков на борту.
– Ты боишься, что подвергаешь опасности других моряков, – заключил он.
В самое сердце. Дженни кивнула, глядя на свои ботинки и гадая, могут ли падающие слезы превратить почетную коричневую кожу в обычную черную.
– Я ничем не лучше того, кто бросает сигнальные маячки в воду. – Дженни всхлипнула и вытерла нос.
Она не думала, что когда-нибудь снова сможет посмотреть кому-то в глаза. Но почувствовала, как что-то ущипнуло ее, и обнаружила, что рука отца Билла лежит у нее на колене. Его крепкая хватка причиняла боль, но Дженни знала, что он хотел ее успокоить.
– Ты лучше, – прошептал он, – потому что ты здесь. Оглянись вокруг. Ты в Божьем доме. Это все, чего он хочет. Мы можем наложить на тебя епитимью, если хочешь. Прочтешь несколько раз «Аве Мария», ну и еще что-нибудь. Но ты все делаешь правильно просто потому, что ты здесь, в этом скромном месте поклонения.
– Но простит ли Он… того, кто даже не… кто не уверен…
– Верит ли в Него? – Рука отца Билла переместилась чуть выше и сжала ее ногу. – Вера – забавная штука, моя Сладость. Некоторые верят очень сильно, но используют это только в