Проснулась от шума и тычков локтями в ребра. Люди кричали и вываливались из автобуса. Энни прищурилась, глядя на суетящуюся толпу: было светло. Она вспотела, плюс на ней был чужой пот. Она почувствовала сладкий и липкий запах дизельного топлива. Следуя за толпой, как и в аэропорту, Энни оказалась посреди городской улицы. Справа остался автобус, вжавшийся носом в разгрузочный желоб цементовоза. Задняя часть автобуса была объята пламенем, а восемь правых колес были измазаны чем-то вязким и красным. Слева десятки людей, словно муравьи, высыпали из «Макдоналдса» с пакетами еды в руках. И да, это были два связанных события. Автобус раздавил человека, пришедшего в ресторан быстрого питания. Его тело было разорвано, как тюбик зубной пасты, сдавленный посередине.
Между автобусом и «Макдоналдсом», прямо перед Энни, была больница. А на аккуратной лужайке две женщины в белых халатах, испачканных в траве, разложили несколько человек и помогали им.
Высоко в башне было разбито окно, из него вылетала мебель. Энни ума не могла приложить, что там происходит и почему. Она подумала о ССДС, которая, как ей было известно, все еще функционировала, и о том, как важно, чтобы больничный персонал продолжал отправлять данные, если кто-нибудь когда-нибудь захочет во всем этом разобраться. Вспомнила, как Милдред и остальной персонал «Мэнсфилда» хвалили ее. Энни на лету хватала принципы ухода за больными.
Смоляные ямы Ла-Бреа ждали десятки тысяч лет. Они могли подождать еще несколько часов, пока Энни не расплатится по счетам.
Происшествие в РДДУ не шло ни в какое сравнение с катастрофой, разразившейся в медицинском центре Вестсайда. Бежево-розовый вестибюль был забит телами, и перегруженные бригады медиков пытались отделить безнадежных. Энни побежала туда.
Бродя по коридорам, она видела, как мужчина забрался в аппарат МРТ и напал на женщину, которая там лежала. Видела в кабинете физиотерапии работающую беговую дорожку – пустую, если не считать человеческой ноги, прилипшей к ней сухожилиями. Видела перевернутые инкубаторы и тело медсестры, к которой с хлюпаньем присосались три крошечных синекожих младенца. А увидев забитую до отказа реанимационную палату, Энни всхлипнула от облегчения. Наконец-то она могла оказаться полезной и после этого продолжить свой путь на запад.
Мертвячка Катрина Гетеборг за три секунды очнулась, вцепилась в руку Энни, притянула ее к себе и укусила.
В памяти вспыхнул конфликт шестилетней давности: в Дорчестере полузащитник укусил Энни за предплечье. Затем момент страсти двухлетней давности: мужчина по имени Барни укусил ее за ухо так сильно, что пошла кровь. Возбуждение от того, что на нее напали, что она стала пищей, было первобытным и знакомым. Энни хотела отшатнуться, и врачи – ну или просто пришлые добровольцы – попытались ей в этом помочь. Она увидела, как плоть на правой руке отошла на добрых пять сантиметров, и там, где клыки Катрины прорезали кожу, пытаясь вцепиться покрепче, появились две красные линии.
Вырвавшись, Энни отступила на два метра, споткнулась и грузно упала на спину. Какое-то время перед глазами были только операционные лампы: множество белых солнц, взошедших над радикально изменившимся миром. А когда глаза снова заработали, Энни осмотрела раны. Клыки Катрины оставили аккуратные, как лезвие бритвы, порезы, одновременно горячие и ледяные. Желудок сжался, как при рвотном позыве. Каждый удар сердца заставлял кровь приливать к мозгу. Конечности похолодели, а кости стали такими горячими, что Энни почувствовала запах костного мозга. Она перестала слышать врачей, Катрину Гетеборг и гибель Атланты.
Она свернулась калачиком у капельницы, прижавшись разгоряченным лицом к холодной стали. Это был последний осознанный поступок в ее жизни, и Энни это знала.
Гнев сменился горечью. Сказка об Энни и Тауне должна была закончиться встречей двух лучших подруг. Где сцена, в которой дух Робин Гуда вдохновлял бы Энни продолжать сражаться? Где сцена, в которой Энни использовала бы сноровку футболиста, чтобы избежать опасностей?
Энни Теллер умерла. Это было несправедливо.
Она и раньше претерпевала потрясающие изменения, но ничто и близко не могло сравниться с тем, что произошло через четырнадцать минут после смерти. Она по-прежнему была Энни Теллер – так убедительно сообщала табличка с именем, – но уже не только Энни Теллер. Она была еще и Катриной Гетеборг. И еще кем-то другим. Она была всеми Ими. Она – это все.
Ты осознаешь утрату. Знаешь, как утолить голод. Учишься ходить. И теперь ты начинаешь охоту.
Только по количеству «опробованных» людей можно оценить прогресс. Когда впиваешься зубами в мясо быстродвижущихся, на поверхность всплывают воспоминания, такие же ощутимые, как горячая кровь на языке. Ты можешь представить себе это, но не можешь воспроизвести запах, звуки, вкус или текстуру.
Ты видишь зеленые деревья с длинными стволами. Видишь высокие заборы вокруг черных прудов. Чернота – это смола. Она пузырится. В смолу засасывает мамонта. Ты не осознаешь, что это статуя. Ты чувствуешь страх зверя, но сама не чувствуешь ничего.
Фотографии, которые ты вспоминаешь, украшены буквами. Семнадцать букв, всегда в одном и том же порядке. Любопытно, что те же буквы ты обнаруживаешь на табличке у себя на груди: «СМОЛЯНЫЕ ЯМЫ ЛА-БРЕА». Ты и представить не могла, насколько это необычно – связать мысль с напечатанными словами. Что тебе известно, так это три факта. СМОЛЯНЫЕ ЯМЫ ЛА-БРЕА – это место. СМОЛЯНЫЕ ЯМЫ ЛА-БРЕА находятся далеко. СМОЛЯНЫЕ ЯМЫ ЛА-БРЕА – это то, куда тебе нужно.
Слабые ноги задержат тебя. Но не остановят. Ты будешь идти месяцы, или дни, или недели, или всего несколько минут, пока не выйдешь из больницы. Ты слышишь повсюду топот. Это хорошо, так как по пути к СМОЛЯНЫМ ЯМАМ ЛА-БРЕА ты используешь быстродвижущихся, чтобы «тебя» стало больше. У тебя много времени, потому что времени нет.
Ты смотришь на солнце. Оно красно-оранжевое и висит низко в небе. Ты чувствуешь, что должна идти за ним. И снова идешь несколько секунд, или минут, или дней, или недель, или месяцев, пока потребность в быстродвижущихся не переполняет тебя. Ты останавливаешься и видишь высокое зеркальное здание. Ты решаешься войти. На здании есть буквы, всего три, гораздо меньше, чем в СМОЛЯНЫХ ЯМАХ ЛА-БРЕА. Ты не можешь их прочитать, но заостренные, идущие вверх-вниз линии напоминают тебе о звуковых сигналах прикроватных мониторов, которые ты видела в больнице. Это, должно быть, означает, что внутри есть жизнь. Внутри есть быстродвижущиеся. Тебе