– Папа спрятал их за «Пачиси».
– Мы должны… У меня есть велосипед…
Конан выглянул в коридор, держа винтовку наготове.
– Ты встретила маму Шоу? – спросил он.
Грир невольно представила себе, как безногая ямайка засовывает косички мисс Джемиши в свой беззубый рот. Она кивнула.
– Я увидел ее и сразу понял, – сказал Конан. – Все понял. Я оставил папе «Ремингтон», потому что это его любимая пушка.
Сказать брату, что отец мертв, было уже достаточно сложно. Но как объяснить, во что потом превратился Фредди Морган? Грир не могла объяснить это и самой себе. Конан склонил голову набок, услышав что-то, чего не расслышала она. Он поднял винтовку. Конан всегда был неплохим стрелком.
Грир высунулась из-за спины брата и увидела, как в конце коридора из классной комнаты выходит фигура. Прежде чем человек полностью вышел, Конан выстрелил, – бам! – и из головы человека брызнула кровь. Он рухнул на пол.
– Ого! – воскликнул Конан. – Грир, ты это видишь?
Он поудобнее пристроил винтовку на локте и передернул затвор. Стреляные гильзы со звоном посыпались на пол. Конан запустил руку в карман с патронами, зарядил три и вставил их в патронник так легко, как не удавалось никому в клане Морганов. У Грир возникло ощущение, что ее брат занимался этим с рождения.
– В той комнате есть еще парочка, мне нужно с ними разобраться.
– Да что с тобой не так? Пойдем.
Его энтузиазм угас.
– Пойдем? Нет, Грир, ты не понимаешь. Когда я пришел сюда… Я имею в виду, я всегда прихожу сюда рано, но просто, знаешь, как бы прячусь. Я понятия не имел, сколько людей на самом деле приходит сюда в такую рань. Люди поют в хоре, репетируют спектакли, занимаются спортом, выпускают ежегодники. Они преданы своему делу. Это меня просто поразило. Оно быстро распространилось по «Последнему прибежищу»?
Грир кивнула, хлопая в ладоши, мол, пойдем, пойдем.
– Оно распространилось как мононуклеоз. Как герпес. – Вот это уже мальчик, которого Грир знала: Конан был огорчен тем, что ему не довелось пережить то, что пережили другие, хоть и неприятное. – Большинство ребят даже не убегали. Они бежали к Ним навстречу. Думаю, это тоже преданность. Преданность своей школе. – Он потряс «Браунингом». – А вот как я показываю свою преданность; это шанс, о котором я всегда мечтал. Я буду и дальше стрелять и складывать Их в кучу, пока не закончу.
Он указал подбородком на перпендикулярный коридор.
Напротив витрин с трофеями располагался кабинет французского и испанского языков. Идиллические европейские плакаты на внешней доске объявлений показались ей ловушкой: дверь кабинета была закрыта. Грир поняла, что никогда раньше не видела закрытых дверей ни в одном классе. Ужас, более холодный, чем стены здания, окружил ее будто вода.
– Поехали, – прошептал Конан. Он направил винтовку на дальнюю комнату.
Но Грир уже тут не было, ее потянуло влево, словно цепью. Солнечные блики скользнули по пыльным трофеям. Французско-испанская дверь стала больше, а тишина за ней – более коварной. Конан что-то бормотал, ему не терпелось сделать идеальный выстрел, и он не видел, как Грир взялась за дверную ручку. ¡Bienvenido! [8] – было написано на одной бумажке, прикрепленной скотчем к двери. Entrez! [9] – на другой. Обе бумажки зашуршали, когда она открыла дверь. Тяжелую дверь, признала Грир, вот почему она ничего не слышала из-за нее.
Внутри было более дюжины учеников и преподавателей, их бросили туда, как грязное белье для стирки. Некоторые были мертвы, скрючены и безвольны. Некоторые были живы, извивались и плакали. Некоторые были совсем другими, белоглазыми, Они скользили по полу, как змеи, широко раскрыв рот для пожирания живой плоти. Это было жуткое месиво, бешеные пожирали живых, живые становились мертвецами, мертвые восставали. Когда живые и мертвые повернулись, чтобы посмотреть на нее, Грир заметила характерную черту, общую для всех, – огнестрельные ранения.
Бам!
– Ого! Да! Я в ударе!
Грир медленно повернулась вправо. Конан переложил винтовку в одну руку, чтобы можно было перезарядить ее другой. Он заметил сестру.
– Эй. – Его тон стал холоднее. – Лучше закрой.
– Ты застрелил их, – выдохнула она.
– Закрой. Они выберутся.
– Я думала, ты… Они дети. Конан, ты стреляешь в живых детей.
Казалось, все его тело потемнело, сливаясь с фоном.
– А что, по-твоему, я делал?
Грир не зря вспомнила тренировки на случай стрельбы в школе. Ее брат не играл роль шерифа, который приезжает, чтобы доказать свою храбрость высокомерным ученикам. Он играл роль карателя, использующего крах цивилизации, чтобы отомстить. Конан снова улыбнулся – пробирающее до дрожи зрелище – и покачал головой, как будто это какое-то глупое недоразумение.
– Все в порядке, – заверил он Грир. – Всем уже наплевать. Это даже не попадет в новости.
– Ты не тех убиваешь.
– Не будь тупицей, после смерти Они уже не узнают никого в лицо.
– И что?
– Получается, у нас как будто и нет лиц. Я не обязан быть мелким чмошником, которым все помыкают, а ты не обязана быть никчемной темнокожей девчонкой, прогуливающей урок. Мы не обязаны терпеть чужое дерьмо, работая в HortiPlastics. Мы можем быть кем угодно. Можем делать что угодно. Можем брать все, что захотим.
– Что, черт возьми, ты хочешь забрать из этой дерьмовой школы?
Он указал на коридор, по которому стрелял.
– Там… – Жест не удался; Конан выпятил грудь. – Там есть… – Он снова запнулся и встряхнул «Браунингом». – Должно же быть хоть что-то!
Грир указала в сторону города.
– Люди там убивают друг друга!
– Я знаю. Знаю.
– Ты такой же! Ты делаешь то же самое!
Конан яростно замотал головой.
– Нет. Быть не может. Ты знаешь, сколько чернокожих среди школьных стрелков?
– Конан!
– Ни одного! Ни одного, Грир! – Он взмахнул винтовкой. – Белые люди убивают друг друга, и им за это когда-нибудь серьезно прилетает? Они когда-нибудь принимали законы, чтобы быть уверенными, что они больше не будут убивать, что у них не будет права голоса, что их лидеров уберут отовсюду к чертовой матери? Нет, черт возьми! Так почему мы должны действовать по-другому?
Грир махнула рукой в сторону французско-испанского класса.
– Здесь же не только белые дети!
Смех Конана был похож на треск веток.
– Ну, так вышло, сестренка. Если берешь власть в свои руки, то стоит навести порядок, понимаешь? – Его улыбка погасла. – Послушай. Ты можешь просто выслушать меня? У тебя есть папин лук и еще кое-что классное. Мы могли бы сделать это вместе. Переделать все, выбрать любой большой и модный дом в городе, в котором захотим жить. Я и ты, что скажешь?
Хлюпающий звук слева нарастал