В последний раз, когда Грир видела Касима, его широкий нос уткнулся в ее скомканную рубашку, одна рука лежала на ее обнаженной груди, а другая скользила вниз по ее расстегнутым джинсам. Он был без рубашки, но на вечеринках у Реми это сходило с рук парням. Грир вспомнила, как они прижимались друг к другу животами. Она полночи водила ногтем по его прессу.
И вот этот живот снова появился в поле зрения, когда существо, похожее на Касима, потянулось к ее талии. Пресс Касима по-прежнему бросался в глаза, но теперь это были разорванные выстрелом Конана красные лоскуты.
Грир пятилась, пока не почувствовала за спиной стекло витрины с трофеями. Все исчезло. Ее отец, брат, почти любовник, дом, район, школа, город, будущее. Она почувствовала прилив безумного веселья. Какое будущее? У Грир никогда его не было – в этом Конан был прав. Вспышка бешенства лишь усилила безнадежность, и Грир оказалась на краю пропасти под названием самоубийство. Теперь ей ничего не оставалось, как шагнуть вперед.
Она схватила сумку левой рукой и протянула правую брату.
– Пойдем со мной, – взмолилась она.
– Что? Грир, нет. Это ты пойдешь со мной.
Несмотря на Касима, который все еще полз, и на живых, которые все еще умирали, и на мир, который все еще рушился у нее под ногами, Грир закрыла глаза, как девочка, которая верит, что люди все еще могут гладить ее по голове и успокаивать, вытянула вперед руку, как подобает старшей сестре, и прошептала свое желание, как молитву. Как и все молитвы, это был обмен рациональности на волшебство, единственную надежду, которая у нее оставалась.
– Пойдем со мной?
На несколько секунд воцарилась мрачная тишина, нарушаемая только шлепками ладоней Касима. Грир услышала быстрый, прерывистый вдох и щелчок затвора «Браунинга». Она открыла глаза, надеясь на чудо, но Конан был бесконечно далеко от ее протянутой руки. Ее ресницы были настолько мокрыми от слез, что Грир сначала не заметила, что у брата они такие же. Конан никогда не позволял другим видеть, как он плачет, что бы они ни делали. Он всхлипнул и вытер нос рукавом.
– Не могу, Грир, уже слишком поздно. Я должен закончить то, что начал. У меня уже очень-очень давно ничего не получалось, понимаешь? Так все и должно было закончиться. Я против Них, пока от меня ничего не останется. Это не твоя вина. Будь осторожней там, ладно? Они придут и за тобой.
Она ушла. Вот так просто. Не взглянув больше ни на существо, которое было Касимом, ни на мальчика, который был ее братом, Грир устремилась туда, откуда пришла, пройдясь босиком по осколкам стекла, прежде чем выйти на лестницу. Она заставляла себя не думать ни о чем, кроме велика Фади Лоло и того, как быстро сможет на нем ездить. Когда Грир услышала новые «бам! бам!» возобновившихся выстрелов, ее мозг выдал странную мысль о помпезном марше, который обычно играли на выпускном, хотя у нее уже никогда такого не будет. Если только не считать происходящий вокруг кошмар ее выпускным: завершение одного этапа и начало другого.
44. Капризные боги
Когда Карл Нисимура в третий раз утолял голод кучкой запыленного арахиса, ему в голову пришла шуточная поговорка Военно-морского флота: «Авианосец – это диктатура, защищающая демократию». Диктатором в этой поговорке был капитан корабля, хотя на самом деле капитан был всего лишь одной из ступеней блестящей медной лестницы, ведущей к главнокомандующему. Однако на борту «Олимпии» эта банальность стала мудростью. Здесь правил диктатор. Каждый его приказ выполнялся, и Нисимура не чувствовал никакого долга перед какой-либо высшей властью, кроме той, которую называл Богом.
Лейтенант-коммандер Уильям Коппенборг, по-прежнему известный под ошибочно невинным прозвищем «отец Билл», полностью контролировал верхнюю часть авианосца. Приступы скептицизма Нисимуры становились все более редкими, и это его беспокоило. Всего через два дня после самого странного переворота в истории невозможное стало нормой. Немногие избранные, запертые высоко на крыше стального небоскреба, были изолированы от тех, кто находился на нижних палубах, и стреляли в них, когда те появлялись на летной палубе – в поисках ли помощи, побега или добычи. Все помещения на верхних этажах заняты, извините. Нам здесь не нужны такие, как вы.
Статус обитателей повышался по этажам: метеорологический мостик, радарный мостик, флагманский мостик, штурманский мостик, ЦУП. И еда наверху, как предполагал Нисимура, должна быть повкуснее арахиса. Здесь, внизу, люди ели то, что им давали, в крайне скромных по размеру помещениях. Границы зоны для каждого человека были очерчены мелом на полу заместителем отца Билла, помощником боцмана Томми Хенстромом. Эта работа заняла несколько часов. По последним данным, на «острове» проживало сорок две души.
Уже сорок одна. Как можно быстрее Нисимура хотел забыть о том, что случилось с матросом Джакобо Лизердейлом. Нисимура проглотил арахис, не запивая. Он очень хотел пить, очень устал, и отведенный ему участок стального пола хоть и был неудобным, но находился под рабочим столом. А значит, в темноте можно было поспать. Но никто, конечно, не осмеливался сомкнуть глаза до окончания ночной молитвы. Именно сорвав вечернюю молитву, Джакобо Лизердейл обрек себя на ту участь…
Нет, не думай об этом, если хочешь уснуть.
Участок Нисимуры был самым жестоким из очерченных Хенстромом: овал размером не больше самого тела Нисимуры. Естественно, он находился на метеорологическом мостике, на самом нижнем уровне. Метеорологическое оборудование было громоздким и привинчено болтами к полу, что придавало комнате вид лагеря беженцев после урагана или чего-то похуже. Нисимура полагал, что грязь на полу станет наименьшей из проблем. В этом месте начнет вонять. Распространятся болезни. Он предвидел это.
На «острове» было достаточно оружия лишь для пяти вооруженных охранников, по одному на каждый уровень, чтобы держать в узде наглый сброд. Лестницы были восстановлены, за исключением той, что соединяла уровень Нисимуры с полетной палубой. Концепция была ясна: если бы метеорологический мостик вдруг захватили, его можно было бы отрезать от более высоких уровней, убрав лестницы. Это не стало бы большой потерей. После того как избавились от Лизердейла, в этих трущобах жили только Нисимура и еще семеро изгоев.
Внутренний запрет на сопротивление тоже был своего рода силой,