Сам этот сраный мир говорил ее глупой заднице держаться подальше от шоссе, где все белоглазые твари в мире могли ее заметить. Грир выбирала проселочные дороги, узкие полоски асфальта, а то и грязи, хотя ездить на велосипеде там было сложнее. И ей все нравилось – пока мужчина на крыше сарая не начал палить в нее из ружья. Велосипед занесло, и она начала орать, что живая. Парень продолжил стрелять. Грир развернулась и стала крутить педали так, как никогда раньше. Она громко кричала, понимая, что темнокожая и, что бы мужчина ни охранял, он видит угрозу.
После такого – к черту дороги. Грир пошла пешком, катя велосипед рядом. Это замедлило ее, но зато дало возможность более внимательно осмотреть окрестности. Ей нужно было поесть, и осторожный осмотр фермерского дома позволил убедиться, что хозяева отсутствуют. Она вкатила велосипед прямо на кухню и нагрузила на него столько пакетов с едой и емкостей с водой, сколько смогла. Велик превратился во вьючное животное.
Собирая вещи, Грир включила телевизор и целый час смотрела единственный действующий канал – WWN. Судя по любительским видеороликам, дерьмово дела обстояли повсюду. Люди выбирались из руин, разрушенных циклоном, в Шемроке, штат Оклахома, и выглядело все так, словно им чудом удалось выжить, пока не напали Они. Видеоролики на YouTube с хэштегом #DroneTheDead, в которых любители запускают дроны над толпами белоглазых, а также кадры, на которых Их лица режут лезвия дронов, – это забавно, не так ли? Трагикомический абсурд творился в Диснейленде, когда принцессы Ариэль, Белль, Жасмин и Мулан набросились на детей, впиваясь в них зубами.
Грир взяла спальный мешок, вышла из дома, пару часов шла подальше, а затем устроилась на ночлег в лесу. Она ночевала в лесу и следующую ночь, и дальше тоже. Тяжелые выдались ночи: Касим слышался Грир в каждом треске сломанной ветки. Виделось, что кишки вываливаются у него из живота и он жаждет ее больше, чем когда-либо. Сегодня Грир проснулась с лицом, замерзшим от пролитых слез, отяжелевшим от утренней росы, пахнущим древесной корой. И не поверила своим ушам: блям-блям-блям-блям.
Звучало так, будто дождь падает на сайдинг. Но его и близко рядом не было, а последние три дня и ночи были ясными и холодными.
Грир с промокшими насквозь носками и джинсами катила велосипед по заросшей сорняками земле и перебирала версии. Это был «блям», с каким разворачивают проволочное ограждение, чтобы удержать таких, как она, за пределами безопасной зоны. Это был «блям», с которым кто-то заряжает арбалет, которым можно убить ее хоть за полтора километра. Это был «блям» белоглазых, отрывающих плоть от кости. Как раз перед тем, как Грир увидела источник звука, к «бляму» присоединился долгий, низкий вой, который она сначала приняла за скрип ржавого забора. Оказалось, это был голос.
Впереди был самый запущенный перекресток, какой Грир видела в своей жизни, – две извилистые грунтовые дороги, пригодные только для фермерских тракторов. Глубокие лужи грязи и разросшиеся сорняки свидетельствовали о том, что им давным-давно никто не пользовался, кроме человека, который сидел на одной из дорог и наигрывал одинокую мелодию на гитаре цвета слоновой кости. Поверх черной футболки на нем была черная кожаная куртка, на шее повязан шарф с выцветшим рисунком американского флага. Под черными джинсами пыльный черный ботинок отбивал ритм в грязи. Длинные пальцы перебирали струны гитары с дразнящей медлительностью, каждый «блям» едва попадал в такт. Лицо музыканта было скрыто черной фетровой шляпой, и он раскачивался в такт своей песне.
Поздно прошлой ночью
Ты заглянул в мое окно.
Поздно прошлой ночью, о-о-о-у-у,
Ты заглянул в мое окно.
Я ответил: «Дьявол, сукин ты сын,
Ты отправил меня на самое дно».
Здесь, на этом пустыре, не было ничего, что могло бы отражать эхо, а влажная земля поглощала все отзвуки, придавая пению мужчины сходство с птичьим щебетанием. Музыка завораживала. Должно быть, это было видение, мираж, но Грир не чувствовала страха. У мужчины не было ничего похожего на оружие, разве что потрепанный футляр для гитары, на котором он сидел, и гитара, о которой он явно слишком заботился, чтобы рисковать ее повредить.
Возьмите мои черные кости,
Их жар остудите в реке.
Возьмите мои черные кости, о-о-о-е-е,
Их жар остудите в реке.
Чтоб вся грязь и тот мрак, что принес я,
Вдаль унеслись по воде.
Грир остановилась в полутора метрах от него, и мужчина приподнял свою широкополую шляпу, кинув на нее взгляд из-под полей. Грир поняла, что он уже давно слышал, как она приближается, но решил не сразу показаться ей. Возможно, чтобы не напугать. Это требовало мужества, подумала Грир. Это ему стоило бояться ее.
Грир ожидала, что мужчина будет темнокожим – она видела его проворные коричневые пальцы, – но никак не ожидала, что ему на вид меньше двадцати пяти и что он самый горячий парень, которого она когда-либо видела. Он удивленно изогнул брови над маленькими глазами, моргнул покрасневшими веками и скривил губы в застенчивой усмешке под короткой, редкой бородкой. Хотя парень перестал петь, он продолжал играть, сильно натягивая струны, позволяя им резинками щелкать по гитаре. Кадык заходил на тощей шее, когда парень сымпровизировал: «Хмм-ммм-ммм-ммм».
После трех дней выживания в одиночку Грир привыкла к учащенному пульсу и приливам адреналина; она уже и забыла, что эти же факторы могут вызвать румянец. Грир вспомнила, что у нее есть двухколесный транспорт, нагруженный пакетами с едой и водой.
– Хочешь пить? – Ее голос был отчетливо немузыкальным.
Парень перестал напевать, но продолжил играть.
– Наоборот, нужно отлить.
«Мило», – насмешливо подумала Грир.
– Что насчет еды? – спросила она. – Ты голоден?
Парень подмигнул ей.
– В одном из этих пакетов жареная индейка?
Грир заглянула в ближайший пакет.
– Арахис.
Он скользнул пальцами по шее и пропел что-то вроде:
– Арахис… В моих мыслях арахис… Мм-мм, мама, прошу, не губи… Дай мне весь арахис, что сможешь найти.
Прошло так много