Через два месяца Гофман позвонили ночью и сообщили о крысах-зомби. Молодая женщина кричала, рыдала и молила о помощи, а на фоне гремело что-то металлическое. Она рассказала, что ее брат, как всегда, прибил стаю крыс – ежедневная рутина, – но эти крысы не стали дожидаться, пока Их сгребут. Они снова встали на свои крошечные когтистые лапки и бросились в атаку, хватая за ноги, прыгая на грудь, путаясь в волосах. Всю ее семью вот-вот должна была настигнуть смерть от укусов зомби: они все побледнели, глаза ввалились… Несправедливо! Они ведь дожили до Шестого, мать его, года!
Гофман полагала, что весть о восставшей из мертвых крысе шокирует даже самых закоренелых отступников. Она не испытывала особого страха перед грызунами, но все это напоминало взятие крепости. Зомби-шимпанзе – еще ладно, но зомби-крысы? Не надо быть врачом, чтобы понять, что пройден барьер посерьезнее. И следовало буквально строить барьеры посерьезнее: выжившие могли построить крупные препятствия, сдерживающие двуногих зомби, но как насчет препятствий поменьше, сдерживающих снующую повсюду мелочь?
Снова пора в библиотеку. Энциклопедия великих бедствий, глава об эпидемиях. В одном только Нью-Йорке обитает два миллиона крыс. В Париже – шесть миллионов. В Лондоне – семь миллионов. Гофман вспомнила, как один сотрудник РДДУ жаловался на проблемы с грызунами, а другой ссылался на якобы прописную истину: ближайшие крысы всегда находятся минимум в двух метрах. Мы просто игнорируем этот факт, вот и все.
Больше игнорировать не будет никто, включая Гофман. О крысах-зомби сообщали отовсюду: Юта, Висконсин, Южная Каролина. Популяцию крыс нигде не контролировали, и Гофман точно знала, что следующая крыса, умершая в РДДУ, не будет тихо-мирно разлагаться лапками кверху, как положено. Она перевернется, принюхается и начнет охоту, глядя крошечными белыми глазками.
Гофман сменила туфли на самые высокие ботинки, какие только нашла, и они оказались куда стильнее всего ее прежнего гардероба. Красная кожа, массивные каблуки, шнуровка до колен. Гофман заострила рукоятку метлы, и ходила с этим оружием повсюду, даже брала с собой и в постель. Больше никакого сна на диване. Она переложила диванные подушки на стол и покрыла его ножки маслом, чтобы лапы грызунов соскальзывали. Каждый вечер насыпала муку по периметру комнаты, чтобы утром знать, топтался ли кто-нибудь по углам – неважно, зомби или нет.
Гофман потеряла всякий сон. Однажды ночью, оглядев залитую лунным светом спальню, она осознала абсурдность своих ритуалов на сон грядущий. Попыталась представить, какие способы защиты придумали другие люди. Представила себе металлические прутья в пластиковых корпусах, ежедневную заделку, тонкую проволоку. Уже засыпая, она вдруг распахнула глаза, ахнув. В воображении предстали клетки для хомяков, песчанок, шиншилл, морских свинок и да, крыс. Только теперь там запирались люди.
Снова библиотека. На этот раз по наитию, посреди ночи. Гофман села на табурет – теперь у нее вошло в привычку держать ноги в ботинках подальше от возможной внезапной атаки – и стала искать: у кого-то из сотрудников имелась целая коллекция вдохновляющих книг по саморазвитию – в том числе книга о том, как быть добрым. Гофман, пренебрегавшая этикетом, чуть было ее не выбросила. Но в книге была глава об эмпатии, и, найдя список самых чутких животных, она расплакалась. Ее охватили одиночество и тоска при осознании, во что превратился мир.
На первом месте – люди.
На втором – шимпанзе и орангутанги.
На третьем – крысы.
Еще было много непонятных слов о роли неокортекса, правой краевой извилины, височно-теменного узла. Но Гофман понимала и более важные вещи. Когда крыса попадала в ловушку, другие пытались ее освободить, оставляли ей кусочки еды. Если крысу освобождали, ее ласково тыкали носом. Самки проявляли больше сочувствия к самцам (что неудивительно), но все крысы демонстрировали просоциальное поведение, которое когда-то приписывалось исключительно приматам.
Гофман отложила книгу. Осознать все это про зомби-вирус ей было не под силу – слишком сурово, – и она не хотела запоминать точный порядок животных в списке. Гофман не думала, что сможет предугадать, каким станет грядущий ужас, но все равно каждое утро вставала со стола-кровати, перечитывала заметку о самоубийстве в архиве и гадала, как выглядела бы еще одна строчка. Просто еще одна строчка.
Гофман редко падала духом, но знала, почему ей так больно. У нее всегда было с животными нечто общее. Нет, она их не любила и никогда не хотела заводить дома. Но помнила, как во время школьных каникул вглядывалась с игровой площадки в лес, отделенный сетчатым забором, и понимала, что со спокойными и осторожными белками, кроликами и птицами у нее больше общего, чем с неистово визжащими и непредсказуемыми школьниками за спиной.
Учителя, школьные психологи и даже одноклассники, став постарше, любили говорить Этте Гофман, что ей не хватает эмпатии. Она никогда в это не верила. Она обладала эмпатией, такой же, как у животных – скрытой от шумного, цепкого, требовательного мира, – и переживала все по-своему. Гибель животных от рук нежити причиняла Гофман больше боли, чем человеческие жертвы, потому что лишь в одном она была уверена относительно нашествия зомби: животные в этом не виноваты.
С потерей собак не смирился никто. По крайней мере, по-настоящему. Это было все равно что проиграть войну. Их предали. Не собаки, конечно, а наука, ну или Бог, или куда там люди привыкли перекладывать ответственность. Гофман знала, что собаки особенные. Она смотрела много фильмов про них: «Лэсси», «Приключения Рин Тин Тина», «Бенджи», «Марли и я», «Дорога домой: Невероятное путешествие». Собаки были защитниками, партнерами, друзьями, детьми, опекунами. Любовь между людьми и собаками была лучшим примером потенциала планеты и гармонии между живыми существами.
Но на 2502-й день, в 00:00, отрицать происходящее стало невозможно. В тысячах приютов и убежищ заботились о верных собаках. Их мощный нюх и уши-радары были полезнее для выживания, чем все предложенное человеком. В одночасье они превратились в бомбы замедленного действия. В самых ранних историях, которые слышала Гофман, рассказывали о собаках, погибших в результате несчастного случая или умерших от старости. Они выкапывали себя из могил, потому что даже после смерти копали прекрасно.
Было много жертв, больше, чем могло бы, но люди приняли новую реальность и за ошейники вытащили любимых собак из домов. Гофман не могла прогнать от внутреннего взора картину: растерянные глаза, прижатые уши, виляние хвостом,