А что будет, если зомби-вирус подхватят комары? На безжизненной планете будут сидеть люди-зомби, которым останется только терпеть, как собаки-зомби лижут Им лица, и каждое касание будет сдирать еще один слой эпидермиса. Затем мышцы, сухожилия, пока лица не сотрутся, а желтые черепа не останутся навсегда оскаленными. Ну или хотя бы пока зомби не умрут окончательно. Дружбу людей и собак как ветром сдуло.
Гофман с нетерпением проводила Шестой, мать его, год. А с наступлением Седьмого ее озарило. Озарило, прямо пока она работала над архивом.
В каждой истории о зомби, которую Гофман прочла или услышала, явно или скрыто фигурировал каннибализм. Зомби – это люди, которые едят людей. Следовательно, они каннибалы. Об этом в архиве ничего не было, потому что подразумевалось, что это аксиома. Но появление животных-зомби выявило провал в логике. Каннибал – это тот, кто ест себе подобных. Но. Ели ли шимпанзе-зомби живых шимпанзе? Крысы-зомби – живых крыс? Собаки-зомби – живых собак?
Нет. Все зомби, независимо от вида, нападали на людей. Из этого простого факта Гофман сделала два потрясающих вывода.
Зомби-вирус не превращает зараженных в каннибалов.
Зомби-вирус превращает зараженных в людоедов.
Он античеловеческий.
Она осознала это, и в мире словно воцарилась тишина. Как будто здание РДДУ засыпало снегом. Чувство опасности, которое семь лет дремало в душе Гофман, пробудилось и выпустило когти. Люди не были случайными жертвами стихийного бедствия. Их уничтожали специально. Постепенное зомбирование животного мира напоминало библейский потоп, а люди – горстку Ноев.
Надо бы рассказать это всем. Гофман считала, что так будет лучше. И на Восьмой год добавила к последнему вопросу постскриптум:
«Прошу обратить внимание, что животные-зомби нападают только на людей, а это значит, что людей целенаправленно уничтожают. До свидания».
Это было плохое решение. Реагировали звонившие, как правило, гневно и яростно. Гофман ненавидела конфликты, так что бросала трубку, и ее рвало, и звук рвоты напоминал поток букв, означающих «вопрос»: «вэ-э-э», «вэ-э-э», «вэ-э-э».
Возможно, ее циничное предупреждение сильно повлияло на осознание значимости выживших. Возможно, нет. В любом случае звонков после этого становилось все меньше и меньше. Последняя серьезная волна новостей, дошедших до Гофман, касалась вегетарианства. Мясо было вычеркнуто из меню на 86-й день. Никто не был уверен, что животное не оживет под ножом мясника. Гофман же считала это закономерным. Восемь лет она переписывала сведения о грудах костей животных, руслах высохших ручьев, по которым текла кровь животных. Это было самое настоящее истребление, прямо как массовое уничтожение бизонов на Диком Западе.
Гофман читала обо всем, что люди делали с животными. Свиньи, загнанные в клетки, полные навоза; индюки, поедающие друг друга в переполненных хлевах; цыплята, перемолотые в порошок еще живыми.
«Попробуем рассуждать логически, – сказала себе Гофман. – Если природа мстит нам за отношение к животным, то что же мы сделали с нашими собратьями-людьми, что вызвало первую волну восставших из мертвых?» Она так часто перечитывала эту запись в архиве, что едва не протерла бумагу.
Отставив громкие заявления, Гофман стала приводить дела в порядок. Составила предисловие к архиву и подробное оглавление. Проверила разные материалы на предмет наилучшей защиты от влаги и гниения. На идеальное выполнение всех этапов плана – как она и хотела – ушел почти год. За это время она смирилась не только с крахом всего мира, но и с собственным концом.
С января по апрель Девятого года Гофман позвонили всего четырежды и даже не сообщили ничего нового. В основном люди хотели попрощаться. Потеряв всякую надежду на восстановление цивилизации, они покидали безопасные места, даже если там был телефон и интернет, и отправлялись мигрировать, как животные, – пастись и бродить куда глаза глядят.
Гофман спросила себя: что будут значить для планеты вечные прятки людей? Выходило, что, пока они вынужденно прячутся, планета практически свободна от освоения впервые за двести тысяч лет. В библиотеке ничего этого не говорилось, но перед сном, уже в полудреме, на импровизированной кровати-столе с ножками, смазанными маслом, Гофман начинала витать в облаках, забывая о логике. Ей снилось, что зомби – это новая господствующая популяция, как до Них – люди. Большая разница, однако, была в том, что зомби одновременно появились по всему миру. Земля целиком принадлежала Им. Гофман считала, что в этом есть что-то изящное, даже учитывая уродливую оборотную сторону, где люди живут в мрачных резервациях, выживая в немногим лучших условиях, чем некогда у их домашнего скота.
Гофман не обходили вниманием все десять лет. Время от времени зомби объединялись, словно по какому-то неведомому сигналу. Услышав стоны и шлепки ладоней, она поднималась на верхний этаж и глядела вниз, на район Вашингтона, который так хорошо знала. Когда-то оживленный, с розовыми цветами сакуры и ярко-зеленой травой, теперь он превратился в зону отчуждения, остались только бетонная стружка и подхваченный ветром мусор. Оттуда, сверху, Гофман смотрела, сколько внизу зомби. Обычно они приходили вдвоем, иногда дюжиной. Однажды, на Пятом году, пришло семьдесят девять. Зомби будто текли, как сок по коре дерева, – двигались медленно, завораживающе.
Люди приходили только в Первый и Второй годы. Гофман не любила это вспоминать. Она не сожалела о своей реакции, но знала, что должна сожалеть, если судить по прежним меркам. Высокий бородатый мужчина с пустой детской коляской дернул дверь, отчаянно пытаясь спастись от подступающих сзади зомби. Гофман смотрела, как его ели. Мальчик-подросток, скрывающийся в предрассветных сумерках, надел спортивный обруч, который удерживал зомби на расстоянии вытянутой руки. Если кто-то и заслуживал, чтобы Гофман позаботилась о его безопасности, так это он. Но она проигнорировала мальчика. Четыре человека – семейка – каким-то образом узнали, что здание обжито, и сорок минут кричали, чтобы их впустили; Гофман, не желающая палить местоположение всем местным зомби и налетчикам, была готова разбить окно на втором этаже и забросать бедную семью тяжестями. Она бы так и поступила, если бы семью не прогнали десять зомби – целая футбольная команда.
Этта Гофман не была героиней. Она убедилась в этом на 4095-й день, в 4:55, в день, час и минуту первого звонка Снуп. Снуп, которая так много хотела о ней узнать. Снуп, которая убедила Гофман довериться ей, потому что так было правильно. «Истории, собранные за десять лет, могут оказаться по-настоящему важными, – сказала она. – Вы могли бы помочь многим понять, как мы к