Толпа успокоилась только тогда, когда Линдоф сделал жест здоровой рукой, дав понять, что готов говорить. Когда шум утих, Личико снова почувствовал боль от потери Шарлин. Однажды, прогуливаясь с Личиком и заметив Линдофа сотоварищи, она пробормотала:
– Если бы только они знали о нем то, что знаю я.
Личико – как всегда, бесхитростный – спросил, что она имеет в виду.
Шарлин, однако, была честным человеком, придерживающимся давнего принципа Мутной Заводи: кто старое помянет, тому глаз вон.
– Люди, бывает, меняются, – сказала она. – Может, я зря меряю Линдофа старой меркой. С тех пор столько всего произошло… всякое бывает.
Но в голосе ее сквозило сомнение, и Личико пожалел, что не вытянул из нее тогда правду. Он вспомнил Шарлин такой, какой она была в ту волшебную ночь, – лежащей на полу в столовой, опьяненной надеждой, сияющей ярче всех свечей; ее покрытое шрамами лицо светилось весельем, а светлые волосы сверкали, будто лучи солнца.
15. Неоплаченный счет
Боже мой, сказала бы Шарлин, если бы верила в Бога. Но она не была уверена, верит ли, даже сейчас, когда у нее кружилась голова и не было сил. Боже мой, хоспис был прекрасен с перспективы этих летящих – нет, парящих носилок. Отдельные части композиции, скорее всего, пугали бы, но в совокупности они вызывали не гнетущее отчаяние, а вдохновение. И во время учебы, и работая в морге с Луисом, Шарлинпровела в компании мертвецов бессчетное количество часов, но никогда не думала, что ее забота о них перерастет из телесной в, скажем прямо, духовную. Жизнь действительно знает, как удивить наивную девушку.
Все, что она могла видеть, – двух человек, держащих ее носилки. Мэрион Касл выглядела убитой горем, хотя и держалась стойко, как положено профессионалу. Шарлин учуяла под медицинской маской Мэрион эфирное масло грейпфрута, которое часто используют в хосписах для борьбы с дурным запахом смерти. Но на самом деле запах был не таким уж ужасным: после того как «мякотка» проходила самые вонючие стадии, ее «аромат» можно было принять в худшем случае за прогорклую корицу.
Потерянный взгляд Этты Гофман, возможно, даже сейчас могла понять только сама Шарлин. Вот эти сжатые челюсти и слегка пульсирующие виски означали, что Гофман с трудом держит себя в руках. Шарлин попыталась улыбнуться ей. Получилось ли? Ее губы онемели.
Она мысленно видела путь через лабиринт столов. Заметила нарисованные школьниками плакаты, придающие взрослым духу. «ПОДРУЖИСЬ СО СМЕРТЬЮ», – прочитала она на одном из плакатов: две сцепленные руки, одна загорелая и толстая, другая зеленая и костлявая. «МЫ ВСЕ ОДИНАКОВЫ», – гласил другой плакат, на котором были изображены люди, зомби, жирафы, лошади, кошки и птицы. Но после приезда Линдофа эти милые и добрые посылы стали вызывать у Шарлин сомнение. Она вспомнила, какую ярость испытала, когда бунтующие против абортов заставляли детей держать плакаты, возвещающие о ненависти. Это другое, да?
Ричард Линдоф. Ну какой был шанс, что он окажется именно в Форт-Йорке? Шарлин с пугающей отчетливостью вспомнила его самодовольный, бесчувственный голос во время того звонка и комментарий по поводу самоубийства Джея Ти: мол, тот казался ему веселым малым. Именно в тот вечер мир сдвинулся: мозг Джона Доу умер, но повсюду оживали другие мертвецы, а в отеле «Трамп Интернэшнл» творился хаос – и все же отвратительнее реакций Линдофа не было ничего. Он напоминал хладнокровную рептилию, ожидающую заката, чтобы выползти ночью и навести шороху.
– Да, тебе стоит паниковать, – сказал он, пока Шарлин вела «Приус» Луиса сквозь начало апокалипсиса. – И помочиться в свои сраные подгузники. Ведь знаешь что? Я думаю, твой мир вот-вот рухнет в океан, Акоцелла, а мой мир вот-вот поднимется как гребаная гора.
Шарлин смутно помнила, кто такой Ричард Линдоф. Сын какого-то промышленного магната. Может, он спродюсировал пару легких боевиков? Она протяжно выдохнула и поняла, что все напрочь вылетело у нее из головы. Закрыла глаза и попыталась похоронить боль, слушая тихий шепот сиделок, адресованный подопечным. Возможно, настоящие похороны остались в прошлом, но в хосписе символические похороны были очень актуальны. Шарлин вдохнула через нос и повторила самые мудрые слова, которые знала. Подружись со смертью. Мы все одинаковы.
Нисимура хотел, чтобы хоспис располагался прямо в центре форта, прямо в Центральном Блокгаузе. Шарлин, как и всегда, спустила Нисимуру с небес на землю, предложив ставить хоспис сразу за стенами форта. В идеале – там, где хоспис или дом престарелых располагался раньше. Гофман сразу же загорелась этой идеей: в домах престарелых, по ее словам, работала ССДС. Шарлин не могла не улыбаться, видя, с какой твердостью эта женщина отстаивает систему. Гофман очень хотела, чтобы все наладилось. К сожалению, подобного места они не нашли, но по-настоящему им нужно было только одно – небольшое помещение, служившее «прощальной комнатой», ну и столы, стулья и занавески для сиделок.
Именно туда и несли Шарлин. Что может быть лучше, чем отбросить коньки в специально предназначенном для этого помещении? Она попыталась улыбнуться, но черт бы побрал эти онемевшие губы. Очень жаль. Она привыкла считать, что «мякотки» реагируют на улыбки, как не умеющие говорить младенцы или утратившие речь маразматики. Это было даже по-своему логично. Но этим вечером Шарлин оставалось уповать только на интонации.
– Стойте. – Она стукнула кулаком по перекладине носилок. – Столик номер двадцать.
Просьбу любого другого человека Мэрион бы проигнорировала. Она моргнула, приказывая Гофман остановиться. Шарлин ощутила, как натянулись ремни, и это напомнило ей о том, что она стала опасной. В той же степени, в какой безвредны «мякотки». Она напряглась, пытаясь выглянуть за пределы носилок. Мэрион сжалилась и кивнула Гофман, веля опустить носилки, чтобы Шарлин могла увидеть то, что так сильно хотела.
«Мякотку» на двадцатом столике вывезли из Неспешнограда шесть недель назад. Привязывая зомби к столу, Шарлин нашла в его разорванных штанах заплесневелый бумажник. Внутри обнаружились выцветшие фотографии – оказывается, у мужчины когда-то было несколько братьев намного выше его ростом, и их фамилия была Хедрик. В итоге «мякотку» прозвали Малыш Хедрик. Сиделок поощряли давать своим подопечным имена: а вдруг это поможет. И вот