Шарлин прижалась щекой к носилкам. Вот он, ее ребенок, а теперь еще и брат. На фотографиях в бумажнике она видела белого мужчину лет двадцати пяти, среднего во всех отношениях, кроме роста. Узнай он, что стал еще вдвое ниже, был бы неприятно удивлен: в Неспешнограде у несчастного отвалились ноги. Еще он лишился гениталий, а кожа стала коричнево-черной. Одним словом, он больше не был белым мужчиной лет двадцати пяти. Он стал таким, как и любая «мякотка» в последние дни.
Его тело как бы вогнулось внутрь, плечи почти свело вместе, запястья были скрещены – Шарлин эта поза напоминала позу святых. С момента помещения в хоспис все, что было ниже ребер (брюшные мышцы, желудок, печень, аппендикс, поджелудочная железа, кишечник – перечисляя все это, она вновь почувствовала голод), рассыпалось хлопьями, налипло на расшатанный позвоночник и покрылось кожурой, напоминающей почерневшую банановую. Грудина Малыша ввалилась, образовав клетку для сморщенных мешочков сердца и легких.
Одинокий глаз заскрежетал, поворачиваясь к Шарлин. Как и у большинства «мякоток», его веки обглодали падальщики, и Малыш выглядел как суровая, беспристрастная статуя. Это располагало к откровенности, примерно как темные окна католических исповедален, куда Шарлин таскали почти волоком в восемь лет. Пазл сошелся.
Один из неожиданных сюрпризов хосписа: то, что до самого апокалипсиса нельзя высказать людям, можно высказать «мякотке». Они утратили бо́льшую часть себя и стали такими, какими их хотели видеть.
– Малыш. – Шарлин испугалась своего каркающего голоса, но ей показалось, что в глазах Малыша мелькнул интерес. А Шарлин теперь куда сильнее понимания ценила желание понять – как однажды выразилась Грир Морган, «потребность». Ее не волновало, что твердят скептики вроде Линдофа. Они не приходят сюда каждый день, как она. «Мякотке» нужно нежное обращение, и Шарлин была полна решимости сделать все правильно.
– Тебе придется справляться без меня, – сказала она. – Я знаю, что у тебя мало времени, мой храбрый малыш. Но не бойся. Мы с тобой оба справимся. Мой храбрый, отважный малыш. Мэрион найдет тебе нового опекуна.
– Я сама приму опеку, – сказала Мэрион.
Облегченный вздох Шарлин проник в каждую бронхиолу, выжигая легкие, и она сжала губы, чтобы сдержать кровь, которая вот-вот должна была хлынуть. Через несколько секунд она въедет в «прощальную комнату», где, согласно биологическим и культурным нормам, умрет. Здесь, снаружи, Малыш Хедрик и другие «мякотки» будут и дальше утрачивать разум. Так много смерти, так много жизни в этой маленькой церкви, полной вздохов.
В Одиннадцатом году, в ночь беседы, Нисимура рассказал о Дженни Паган. Как он пронзил девушку штыком, а она все равно спасла его, а потом превратилась в зомби и попыталась убить его, но умерла во второй раз – от зубов акул. Нисимура сказал, что его преследовал этот замкнутый круг, циклы внутри циклов. Смерть одного позволила другому выжить. Почему это должно быть так травматично? Если бы люди могли избавиться от страха смерти, который преследовал их с тех пор, как человечество впервые осознало себя – причем без морковки перед носом в виде религии (сравнение напомнило Нисимуре подвешенное мясо бывших узников Форт-Йорка), – они могли бы избавиться от побуждений к насилию, жестокости и ревности.
Никому не нравилось слово «хоспис». Ни хрена не нравилось. Оно напоминало о мучительно и долго умирающих близких, о позоре общества, запретившего эвтаназию. На Четырнадцатый год Мэрион сказала то, что Шарлин так и не смогла опровергнуть:
– Мы видели зомби задолго до двадцать третьего октября. Я всю жизнь проработала рядом с ними – неизлечимыми пациентами, подключенными к аппаратам искусственного дыхания. Нужны еще доказательства, что виновато человечество? Пожалуйста, вот они. Мы пошли дальше и изобрели нежить, не потрудившись выяснить, что будем делать, когда они научатся ходить.
Идея программы «Опекун» заключалась в том, чтобы по очереди сидеть с «мякоткой», пока страх не сменится принятием, а отвращение – сочувствием. Большинство людей разговаривали со своими «мякотками». Кто-то читал, кто-то напевал песни, кто-то кричал, готовый разорвать свою «мякотку» на куски. Короче, люди разобрались со своими тараканами и оставили их в прошлом.
После СС, смерти смерти, «мякотку» заворачивали в простыню и относили на сожжение на набережную Батерст и Куинс-Куэй. При попутном ветре пепел сам собой рассеивался над озером Онтарио, и от некоторых его частиц на воде появлялась рябь. Тогда к поверхности подплывали рыбы, касались пепла, глотали и становились частью круговорота.
Опекун никогда не мог предугадать, в каком состоянии пребывает его «мякотка». Как и в случае со звуками рушащихся зданий, для этого появились новые термины. «Тальк» – зомби настолько хрупкие, что едва способны пережить транспортировку. Они протягивали максимум несколько дней, если их кости от вздохов опекунов не стирались в порошок. «Кружева» – зомби, несколько месяцев пребывавшие в инертном состоянии. Их плоть была податливой на ощупь, и они, как и Малыш Хедрик, могли продержаться несколько недель. «Скорлупки» – зомби, найденные в Неспешнограде сразу после утраты подвижности. Они были хрупкими, но прочными, как яичная скорлупа, и, прежде чем умереть, могли пролежать в хосписе несколько месяцев.
Сегодня вечером к последней категории присоединится Шарлин Рутковски. Она почти улыбнулась. «Кружево»? Она всегда предпочитала джинсы.
Называйте это буйным воображением, если хотите. Но это все неважно. По тому, как скосился на нее Малыш Хедрик, Шарлин поняла: он прощает ее за то, что она уходит так рано. Больше, чем прощает. Малыш и «мякотки» вокруг возвращали планету своим бывшим конкурентам, доверяя им заботу о ней. Шарлин сдержала прерывистые всхлипы только потому, что это обернулось бы для нее физической болью. Умиротворение, которое она всегда ощущала в хосписе, обрело свою окончательную форму.
Она кивнула в сторону «прощальной комнаты».
Носилки подняли. Шарлин потеряла равновесие, и ей показалось, что она снова в доме Акоцеллы и бежит наверх проведать Луиса. Он был прав во многом, но в одном все-таки ошибался. Зомби не были результатами выкидышей. Роды прошли успешно. В конце концов, смерть смерти – это минус на минус. Разве смерть смерти не то же самое, что рождение жизни?
– Прощай, – сказала Шарлин Малышу Хедрику, сумевшему заменить ей Луиса Акоцеллу, Мэй Рутковски и многих других, кого ей довелось знать. Она будет скучать по очень многим людям. Из ее глаза выкатилась слеза, обожгла щеку, как ртуть, разъела кожу… Шарлин ощутила зубы, которые перемололи множество вкусной еды, язык, с участием которого столько раз страстно целовалась. Мир жесток ко всем, а к ней – особенно. Но, черт возьми, она все