– Может, сказать че хочешь? Забыл поди че, а, сосед?
Но «сосед» не ответил, а поднял револьвер и прицелился.
– Сдавайся, – сказал капитан спокойно – настолько, насколько мог сохранять спокойствие его голос: после бега офицер изрядно запыхался. – Или ты умрешь.
В тоне, которым была произнесена фраза, не слышалось угрозы, но она ясно читалась в самом требовании и в средствах, его подкреплявших. В серых глазах, смотревших поверх револьверного дула, также было некое неуловимое выражение, заставлявшее верить в то, что за словами последует дело. На мгновение мужчины застыли, в молчании глядя друг на друга; затем штатский, не выказывая ни малейшего страха, – с той же беззаботностью, с которой он прежде выполнил менее жесткий приказ часового, – медленно вытащил из кармана бумагу, прежде вполне удовлетворившую стража, протянул ее капитану и произнес:
– Дык оно, вот же пропуск от мистера Хартроя…
– Пропуск – поддельный, – перебил его офицер. – Капитан Хартрой – это я. А вы – Дрэмер Брюн.
Нужно обладать острым зрением, чтобы увидеть, как при этих словах небольшая бледность проступила на лице штатского. Другая деталь – более очевидная – внезапно ослабевшие пальцы, державшие враз обесценившийся документ: они разжались и бумага, незамеченной, упала на дорогу, ее подхватил и понес ветер, а затем оставил лежать в пыли – словно в наказание за ложь, на ней начертанную. Мгновение спустя, все еще под прицелом оружия, штатский произнес:
– Да, я – Дрэмер Брюн, лазутчик южан, и теперь вы меня арестовали. У меня с собой – все равно вы обнаружите – план ваших укреплений, расположение застав, наиболее удобные подходы к вашим позициям; записал я также, сколько у вас солдат и какое у них вооружение. Теперь моя жизнь в ваших руках, но если вам необходимо соблюсти процедуру и вы не хотите застрелить меня прямо здесь и сейчас, не стоит унижать меня и вести в лагерь под дулом револьвера. Обещаю вам, я никуда не сбегу, не буду сопротивляться и безропотно приму любое наказание, какое вы мне определите.
Офицер опустил оружие, поставил его на предохранитель и вернул в кобуру. Брюн сделал шаг навстречу и протянул правую руку.
– Это рука предателя и шпиона, – холодно сказал капитан и не протянул свою.
Не говоря ни слова, южанин поклонился.
– Ступайте в лагерь, – произнес капитан. – До завтрашнего утра вы не умрете.
Он повернулся к пленнику спиной, и два загадочных человека двинулись в обратную сторону. Вскоре они миновали часового, и тот салютовал своему командиру, выразив свое непонимание ситуации нарочитым и, в общем-то, ненужным приветствием.
IV
Рано утром после этих событий двое – капитан и его пленный – сидели в палатке командира. Их разделял стол. На нем среди бумаг, личных и частных, написанных офицером за ночь, лежали и найденные у Брюна документы, уличавшие его в шпионаже. Арестованный провел ночь в соседней палатке, без охраны. Они позавтракали и теперь курили.
– Мистер Брюн, – сказал капитан Хартрой, – вы, вероятно, не понимаете, как я узнал вас в этом обличье и как я узнал ваше имя.
– Я и не стремился узнать, капитан, – произнес пленник негромко, но с достоинством.
– Тем не менее я хочу, чтобы вы знали. Конечно, если мой рассказ не будет слишком болезненным для вас. Вы удивитесь, но я знаю вас давно. Осенью тысяча восемьсот шестьдесят первого года вы были рядовым в полку штата Огайо и слыли храбрым и надежным солдатом. К печальному удивлению ваших командиров и товарищей, вы дезертировали и перешли на сторону врага. Однако вскоре вас взяли в плен в бою, опознали, отдали под трибунал и приговорили к расстрелу. До приведения приговора в исполнение вас поместили в пустой железнодорожный вагон, стоявший в тупике, и даже не заковали.
– В Графтоне, штат Виргиния, – сказал Брюн, стряхивая мизинцем пепел сигары. Руки его не дрожали.
– В Графтоне, штат Виргиния, – эхом отозвался капитан. – Однажды темной грозовой ночью солдат, который только что вернулся с долгого, утомительного марша, был назначен вас охранять. Он сидел у входа в вагон, расположившись на ящике с сухарями. Винтовка была заряжена, и штык примкнут. Вы сидели в дальнем углу, и у него был приказ застрелить преступника, если тот попытается подняться.
– Необязательно это было делать самому, можно было вызвать начальника караула.
– Да, конечно. Долгие часы в тишине сморили часового, природа взяла свое, и он заснул, хотя сон на посту – серьезное воинское преступление, и тот, кто это сделал, должен быть расстрелян.
– Тем не менее вы заснули…
– Так, значит, вы узнали меня? Вы все время знали, что это был я?
Капитан поднялся и взволнованно заходил по палатке. Лицо его вспыхнуло, серые глаза потеряли холодный, безжалостный блеск, который увидел поверх целившего в него ствола револьвера, и чудесным образом потеплели.
– Да, я узнал вас, – просто ответил шпион, – в тот самый момент, когда вы явились и потребовали сдаться. В той ситуации, то, что я вспомнил, едва ли сгодилось мне. Возможно, я – предатель, наверняка – шпион, но не попрошайка. Вот уж увольте.
Капитан остановился и оказался лицом к лицу с арестованным. Когда он заговорил вновь, голос его звучал хрипло:
– Мистер Брюн, безотносительно к тому, чем позволяет быть вам ваша совесть, вы спасли мою жизнь – ценой собственной, как тогда вы могли полагать. До вчерашнего дня я был уверен, что вас давно нет в живых. Вам всего и нужно было – выйти из вагона и убежать. И я бы занял ваше место перед расстрельной командой. Вы проявили божественное сострадание. Вы пожалели меня. Дали возможность поспать, присматривали за мной, а когда пришло время менять караульного и уличить в совершенном преступлении, мягко разбудили меня. Ах, Брюн, Брюн… как великодушны вы были! Как это благородно.
Голос капитана сорвался, лицо исказилось, и слезы потекли по щекам на бороду. Он рухнул на скамейку у стола, оперся на него локтями, с силой сжал лицо руками и в отчаянье застонал.
Внезапно тишину разорвал звук горна – трубач трубил «общий сбор». Капитан словно очнулся и поднял мокрое от слез лицо – оно было бледным. Снаружи слышалось движение солдат – они строились в шеренги, сержанты подгоняли своих подчиненных; и вот дружно грянули барабаны. Капитан заговорил снова:
– Мне следовало сознаться в том, что случилось. Рассказать о вашем великодушии. Возможно, мое признание могло спасти вас от наказания. Сотни раз я хотел сделать это, но боялся