– В тот раз все обошлось, – сказал Брюн без эмоций. – Я сумел сбежать и вернулся к своим знаменам – присоединился к войскам южан. Кстати, могу добавить, прежде чем дезертировать из армии северян, я просил дать мне отставку на основании изменившихся убеждений. Но вместо этого меня подвергли наказанию.
– Да, тогда обошлось. Но если бы в тот раз я был наказан за свое преступление, а вы великодушно не подарили мне жизнь, которую я принял без благодарности, теперь бы вы не оказались перед лицом смерти.
По лицу пленника пробежала тень удивления. Он поднял глаза на капитана. В этот момент в палатку вошел лейтенант, адъютант командира.
– Капитан, – сказал он, – батальон построен.
С видимым усилием капитан вновь овладел собой. Он повернулся к вошедшему офицеру и произнес:
– Лейтенант, отправляйтесь к капитану Грэму и скажите, пусть берет командование на себя, выведет батальон и выстроит его вдоль бруствера. Этот господин – шпион и предатель. Его следует расстрелять перед строем солдат. Он пойдет с вами, без оков и охраны.
Лейтенант вышел из палатки. Мужчины поднялись и обменялись церемонными поклонами. Затем, не мешкая, Брюн удалился.
Через полчаса старый негр-повар, единственный, кто кроме командира оставался в лагере, был так напуган звуком ружейного залпа, что уронил в огонь чайник. Но испуг и шипение углей не помешали ему расслышать одиночный выстрел из револьвера, разрешивший счеты капитана с жизнью, за которую совесть уже не позволяла ему держаться.
Капитана похоронили в соответствии с инструкциями, которые он изложил в своей посмертной записке: без всяких воинских почестей – так же, как и расстрелянного шпиона и дезертира. Так они и лежат рядом, у подножья горы, в своих безымянных могилах.
Неудавшаяся засада
Между Редивиллом и Вудбери было миль девять или десять по надежному, хорошо наезженному большаку. Редивилл – аванпост федеральной армии, стоявшей в Мерфисборо, Вудбери исполнял ту же функцию для конфедератов, закрепившихся в городке под названием Таллахома. Стояли они так уже несколько месяцев – после серьезного сражения у Стоун-Ривер. Хотя больших боевых действий не велось, небольшие схватки происходили постоянно – главным образом на упомянутой дороге и между кавалерийскими отрядами. Впрочем, иногда, и в основном по собственному желанию, подключались пехота и артиллерия.
Однажды вечером эскадрон кавалерии северян под командой майора Сайдела, опытного и храброго офицера, выдвинулся из Редивилла на опасное секретное задание, требующее скрытности, осторожности и тишины.
Миновав передовые пехотные посты, подразделение вскоре подъехало к двум кавалеристам-часовым; те напряженно всматривались в темноту. В дозоре их должно было быть трое.
– Где еще один? – спросил майор. – Я приказал Даннингу быть этой ночью здесь.
– Он вперед поехал, сэр, – отозвался один из кавалеристов. – Он уехал, а потом началась перестрелка. Но небольшая и довольно далеко отсюда.
– Это против правил, Даннинг сглупил, – отозвался майор в раздражении. – Зачем он поехал вперед?
– Не знаю, сэр. Он был очень озабочен. Думаю, опасался чего-то.
Разговор прервался, раздраженный офицер и его собеседник присоединились к разведывательному отряду, и все двинулись дальше. Говорить было запрещено, все следили за тем, чтобы оружие, упряжь и амуниция не гремели. Была слышна только поступь лошадей, но двигались медленно, стараясь приглушить и ее. Минула полночь, было темно, только иногда из-за облаков выглядывала луна.
Мили через две или три авангард колонны приблизился к густому кедровому лесу – дальше дорога шла через него. Майор приказал остановиться. Все встали. Видно было, что командир колеблется. Дальше он поехал один. Подождав, пока он отъедет, следом потянулись адъютант и еще трое кавалеристов. Они держались на расстоянии – так, чтобы он их не видел, а они могли видеть все.
Проехав сотню метров к лесу, майор внезапно резко натянул поводья и вытянулся в седле. У обочины дороги, на опушке, в десятке шагов от него, едва различимый в темноте, неподвижно стоял человек. Первым чувством офицера было удовлетворение оттого, что его подчиненные остались позади. Если это враг, то он убежит, и сообщить ему будет нечего: о предпринятой разведке неприятель не узнает.
Что-то большое и темное лежало у ног человека, но что – офицер толком различить не мог. Инстинкт кавалериста и стремление избежать перестрелки заставили его обнажить саблю. Но стоящий никак не отреагировал. Ситуация стала напряженной и даже приобрела несколько драматичный характер. В этот момент луна вынырнула из-за туч, и офицер, укрытый тенью высоких дубов, ясно увидел своего противника. Это был его кавалерист Даннинг. Он стоял безоружный, с непокрытой головой. Темное и большое у его ног оказалось трупом лошади. Под прямым углом к шее животного на земле лежал человек. Лицо запрокинуто. Он был мертв.
«А у Даннинга была здесь отчаянная схватка», – подумал майор и собрался было подъехать поближе, когда Даннинг поднял руку в предостерегающем жесте, указывая на дорогу, уходившую во тьму леса.
Майор понял и, повернув, двинулся назад. Его сопровождающие, опасаясь недовольства командира, сделали это еще прежде. Вскоре все присоединились к колонне.
– Даннинг там, впереди, – сказал майор капитану, командовавшему авангардом. – Одного он убил. Ему есть что доложить.
Обнажив клинки, все терпеливо ждали. Но Даннинг так и не появился. Через час начало светать. Эскадрон осторожно двинулся вперед: командир не был теперь уверен, что правильно понял предостерегающий жест Даннинга.
Экспедиция провалилась, но кое-что еще предстояло сделать.
У дороги, на опушке леса, они увидели мертвую лошадь. Под прямым углом к шее животного, лицом вверх и с пулей в голове, лежал кавалерист Даннинг. Он был мертв уже несколько часов – тело его окоченело.
Предпринятый осмотр местности свидетельствовал, что еще совсем недавно, – может быть, полчаса назад, – лес был полон солдат противника. Конфедераты устроили засаду.
Две военные казни
Весной 1862 года огромное войско генерала Бьюэлла стояло лагерем. Впереди была большая кампания – она закончилась победой при Шайло, – и сначала надо было превратить его в настоящую армию. Это скопище людей, одетых в военную форму, состояло в основном из необученных, недисциплинированных новобранцев, хотя некоторым из них и довелось уже понюхать пороху в горах Западной Виргинии и в Кентукки. Война была делом новым и устанавливала собственные правила, непонятные молодым американцам того времени, да и к тому же не вызывавшие у них симпатий. Прежде всего, конечно, дисциплина, необходимость подчиняться. Тем, кому с младых ногтей внушали милую ложь, что все