— Кажется, мы не знаем, кто у нас на доске ферзь.
Глава 5
«Чайка» подъехала к даче Измайлова на закате. Машина остановилась у кованых ворот, из салона вышел Виктор Михайлович Чебриков — усталый, хмурый, с тяжёлым взглядом. Пока Измайлов отворял ворота, председатель тихо перебирал в голове варианты:
«Кто? Кто из моих мог протолкнуть Измайлова? Кто выстрелил через него? Первый? Второй, Девятый? Может — даже не из наших… А если вообще не из башен?..»
Его прервал голос Измайлова:
— Виктор Михайлович, рад видеть. Проходите, шашлык уже на подходе.
Они пожали руки. Без формальностей — крепко, по-стариковски. Встреча началась без охраны, без ксив и папок. Просто встретились два человека с очень большим грузом за плечами.
Минут через двадцать, на террасе в тени вечнозеленого плюща, они уже сидели за столом. Перед ними дымилась посуда с мясом, салаты, бутылка домашнего вина, запотевший графин с водкой.
— Смотрю, вроде как помолодел Филипп, или кажется?
— Есть такое…
— Поделишься секретом, а?
— А вы на Кубу прилетайте, поправим вам здоровье Виктор Михайлович, я не шучу… Сами видите результат.
Чебриков задумался, но вопрос задал другой:
— Как Жанна Михайловна?
— Жанна Михайловна держит всех в кулаке. Инна, жена одного моего… специалиста — у неё как дочка. Готовят пельмени, варят варенье, потом ругаются — как две школьницы.
Они посмеялись.
— А как ваша жена? — спросил Измайлов, наливая Чебрикову вино.
— Да старается. Правда сердце шалит в последнее время… Внуки теперь ей всё.
— Так присылайте ее ко мне на Кубу, уверен результат будет…
— Дети, внуки, шашлыки, — вздохнул Чебриков. — Вот бы всё так и было…
Наступила пауза.
— Но ведь не всё так, да? — добавил он уже жёстче, глядя Измайлову в глаза.
— Не всё, — подтвердил Измайлов. — Пойдёмте в дом. Там… тише.
Подвал под домом был вырыт и звукоизолирован самим генералом. Генератор белого шума, в корпусе старого радиоприёмника на лампах гудел пустым эфиром. На столе — только пепельница, стакан с водой и плотная папка.
— Слушай внимательно, Виктор Михайлович. Без прекрас.
Он пересказал всё. Про «Морган», всплывшего не по чьей-то воле, а по команде. Про реакцию комиссии. Про версию, которую уже готовят на Кузнецком мосту — что, мол, это передовая разработка американцев, добытая ценой героизма. И про то, что по факту это была советская разработка — засекреченная, якобы потерянная, а на самом деле украденная американцами прямо с госиспытаний в Северном Море, еще четыре года назад и перегнанная в Мексиканский Залив.
— Ушла у них, как с дачи табуретку вынесли. Во втором главке, по линии контрразведки — ни слухом, ни духом. После того, как «Шарик» пропал на испытаниях, всё списали на аварию, закопали. Кто закопал — неизвестно и непонятно. А главное, Виктор — никто не вскрыл замысел противника. Ни в Первом главке, ни в других службах. «Морган» не просто увели. Им пользовались. И мы об этом не знали четыре года!
Чебриков молча смотрел на Измайлова.
— Так что, Виктор Михалыч, у меня только один вопрос. Это всё — просто русское распи####ство? Или у нас крот? Где-то там, в командной рубке. В аналитике. В бюро. В резидентуре. Где?
Он выдохнул, подался вперёд:
— Загоризонтный радар — попытка хищения, с участием нашего полковника. Потом — «Гавиота». Теперь — «Морган». И во всех случаях, как по нотам: мы выходим на место чуть раньше, чем они. И знаешь почему?
— Потому что у вас «другой» уровень доступа, — тихо произнёс Чебриков.
— Потому что у нас в голове нет страха. Только аналитика, точный расчет и настрой на результат.
Председатель встал, подошёл к двери. Помолчал.
— Я… понимаю. Завтра соберу коллегию. Всё, что ты сказал — останется между нами. Рапорт переписывать не надо.
— Спасибо.
Чебриков повернулся.
— Но Филипп… это пока не победа. Это только начало. Начало чёртовой чистки.
Он протянул руку. Измайлов пожал её. Молча.
* * *
Утро выдалось московским до боли. Свинцовая хмарь висела над городом, как государственная тайна над личным делом. Измайлов встал ещё затемно, привычно отжался пятьдесят раз, принял душ и без суеты надел с иголочки свежий костюм, пахнущий ветивером и ментолом.
Через двадцать минут он уже сидел в «Волге», присланную комитетским гаражом. Дворники машины неспешно гоняли с лобового стекла влажный сентябрьский нонсенс, пока машина катила по Ленинградке.
В зале международных вылетов он был, как рыба в воде — деловито, без суеты, но с таким видом, будто опаздывает на заседание Политбюро.
Билет, полученный от водителя и оформленный на левую фамилию Петров, он взял в левую руку, правой поправил воротничок, бросил взгляд на серое небо сквозь стеклянную стену терминала, тихо сказал себе:
— Домой.
И двинулся на регистрацию, через зону «D». До трапа его сопровождал офицер из «семерки», и это была стандартная практика, а не пристальное внимание компании с Кузнецкого…
Рейс до Гаваны вылетел точно по расписанию — что было фирменной фишкой в «Аэрофлоте». Измайлов устроился в кресле первого ряда, сразу отверг попытки соседа из числа партийных туристов начать беседу о международной обстановке и взял в руки газету. Слева уже маячила стюардесса.
Она была из породы тех, кого в инструкциях называли «бортпроводник», но в реальности это была женщина, способная затмить собой весь салон. Белоснежная блузка, платочек под воротником, юбка, как влитая — и ноги, от которых можно было забыть, куда ты летишь.
— Товарищ Петров? — наклонилась она к нему, с улыбкой и особым блеском в глазах. — Меня предупредили. Если что — всё к вашим услугам.
— Осетрина и «Арарат», — сказал генерал с ленивым полувзглядом. — И побольше льда. В иллюминаторе — только тучи, развлекать себя больше нечем.
Она тихо расхохоталась и ушла в хвост салона, будто модель по подиуму. Через десять минут принесла поднос с идеально нарезанной рыбой, хлебом, лимоном и маленькой бутылочкой янтарного.
— Коньяк армянский. Особый. Говорят, Черчилль хвалил, — почти прошептала она, наливая.
— Черчилль бы влюбился в тебя, а не в коньяк, — не сдержался Измайлов. — Ходят обоснованные слухи, что старина Винстон был еще тот ходок… несмотря на наличие пятирых детей. И что-то мне подсказывает, что мимо вас девушка, этот толстяк ни за что бы молча не прошел…
Она ухмыльнулась, и, чуть наклонившись, прошептала одними губами:
— Рейс длительный, через восемь часов у меня пересменка, если что — я свободна до конца рейса, и в Гаване…
* * *
Незаметно наступил вечер. Гавана после дождя напоминала огромный аквариум — воздух влажный, густой,