– Айнур, внученька моя родная! – Кари-бабай уже не скрывал своих слёз. – Как вы будете жить без меня? – но вспомнив о чём-то важном, старик отстранил от себя девушку, сунул ей в руки узел с горшками.
– Это всё, что осталось – возьми. Если я не вернусь, зайди к нашей соседке – дивана [92] Биби, она обещала помочь в беде. А где же несчастье большее, чем это? Как мне, всю жизнь честно работавшему, пережить позор? Если меня назвали вором, пусть лучше дадут умереть прямо здесь!
Ремесленник вновь заплакал и закрыл лицо заскорузлыми ладонями:
– Иди домой, Айнур, иди!
– Нет, дедушка, я не брошу вас. Разрешите, пойду с вами?
Воину прискучило топтаться на месте, и он сердито дёрнул поводья коня:
– Эй, чего разболтались?! Старик, твои ноги никогда не донесут тебя до каменной чаши глубокоуважаемого базарбаши, пусть Аллах ниспошлёт ему всяческих благоденствий! – десятник восхвалял базарбаши и не забывал подталкивать старого гончара в спину носком запылённого сапога. Но под конец, видимо, не рассчитал своих сил – Кари-бабай не удержался и упал. Айнур вскрикнула и бросилась к нему, узел с горшками она в сердцах отбросила в сторону стража:
– Заберите для базарбаши! Пусть ваши жестокие сердца захлебнутся в слезах сирот!
Казак, с усмешкой наблюдавший за гневом девушки, немного смягчился, он спустился с коня и поднял глухо гремевший узел. Передав его Айнур, воин обратился к охавшему Кари-бабаю:
– Ради красоты твоей внучки прощаю непочтительные слова. А тебе, бабай, советую взять её с собой. Если девушка станет вести себя благоразумно, может, базарбаши и простит твой грех!
– Дедушка, я пойду с тобой, – Айнур умоляюще заглянула в глаза Кари-бабая. – Я буду просить базарбаши за тебя!
Давно уже растворились в базарной толчее тоненькая девушка с большим узлом, старик-гончар и их страж, а ремесленники всё не расходились.
– Кари-бабаю давно нужно было помочь. После смерти сына и невестки он совсем сдал, а на его шее трое сирот, – говорил высокий широкоплечий Юмаш.
– Чем же ты собираешься ему помочь? – проворчал горбатый Халил. – У нас у самих в домах негусто. Гончаров развелось много, базар завален товаром, за свой труд гроши получаем. У нас у всех дети, и не по трое. У Абдуллы – семеро, у Гарифьяна и хромого Ямантая – по восемь…
– А ты чужих детей не считай! – крикнул упомянутый Ямантай. – От кого ещё ждать помощи нашему соплеменнику, если не от нас? За неуплату пошлины базарбаши может немалое взыскание назначить, сложимся кто сколько сможет, Аллах зачтёт нам доброе дело.
– Сложимся, сложимся! – послышались голоса со всех сторон. Один только горбатый Халил, недовольный решением гончаров, выбрался из толпы.
– Почему я должен отдавать старику деньги, которые зарабатываю с таким трудом? Вон у него внучка на выданье, хоть и нет за ней приданого, зато какая красавица! Распорядится девушкой с умом, может, ещё богаче всех нас станет. Мою Зухру трудней сосватать, не дал ей, бедняжке, Аллах красоты. Лучше эти денежки в сундучок дочке положу, чем отдавать за пустую благодарность безмозглому старику!
Глава 2
В центре площади у каменной чаши, где платились торговые пошлины, раскинулся летний шатёр базарбаши. Двое слуг главного базарного смотрителя, сборщики хараджа, охраняли вход в святую святых – шатёр Алима-баши. У входа в шатёр на расстеленном коврике восседал писец, с важным видом разложивший перед собой толстый дэфтэр [93] и мешочек с письменными принадлежностями. В дэфтэре чиновник отмечал провинившихся, которых доставляли на площадь одного за другим. Надменный вид писца не внушал беднягам никаких надежд, и они, подталкиваемые воинами Мухаммад-бека, понуро усаживались прямо на землю. Суд следовало вершить базарному смотрителю, но он был занят делом куда более важным.
Алим-баши – грузный, с выкрашенной хной бородкой, в богатом шёлковом казакине суетился, принимая в шатре дорогого гостя. Мухаммад-бек закончил осмотр базара и теперь с удовольствием устраивался на низкой суфе. Он облокотился на мягкие подушки и принял из рук гостеприимного хозяина прохладный катык.
– Уважаемый Мухаммад-бек, как ваше здоровье? Не приключилась ли какая печаль в вашем доме? – базарбаши присел напротив гостя и осмелился, наконец, заговорить с высоким сановником.
Он был обеспокоен неожиданной проверкой царедворца и не на шутку разволновался, пот ручьями катил с обритой головы базарбаши.
– Слава Аллаху, я здоров. И в доме моём, по воле Всевышнего, мир и порядок, – степенно отвечал Мухаммад-бек. Он огладил свою ухоженную бородку и хитро прищурился:
– А как, уважаемый баши, здоровье вашей младшей жены?
Раскрасневшееся лицо смотрителя расплылось в жалкой улыбке:
– Помилуйте, высокочтимый бек, у меня только одна жена, она и за старшую, и за младшую. Отцу её, армянскому купцу Арслану, обещал я не брать второй, на Коране клялся!
– На Коране? – как бы в раздумье повторил Мухаммад-бек. И вдруг глаза его хищно блеснули. – Как же вы, уважаемый Алим, смеете лгать самому Аллаху?!
Лицо базарбаши из красного превратилось в багровое.
– Помилуйте, Мухаммад-бек, достопочтенный бек! – блюститель базарного порядка даже подскочил со своего места. – О чём вы? Как я могу?! О Аллах! – вскричал он, воздев руки к небу.
– Подождите, баши, призывать Всевышнего, а лучше вспомните старого кузнеца Юсупа. Как-то не уплатил он долга, а вы обещали простить его, если он выдаст за вас дочку свою Гайшу. Дочку вы забрали, и долг вроде простили…
– Но я не сочетался с ней узами брака, Аллах не даст солгать. Я не обманул Всевышнего! – поспешил оправдаться несчастный Алим.
Мухаммад-бек рассмеялся:
– Вот, значит, как, дорогой баши, этот старик-кузнец не соврал мне. Вы забрали его дочку, обещали жениться, а сами развратничаете с ней, содержите как наложницу!
– Уважаемый Мухаммад-бек, но наши законы не запрещают нам находить усладу в невольницах!
– В невольницах! Разве вы не чувствуете разницу? В невольницах! А вы, уважаемый, держите в наложницах свободную девушку или считаете, что ничтожный долг может превратить её в рабыню? Я слышал, она хороша собой и очень молода, совсем девочка, кажется ей тринадцать. Мать пыталась передать жалобу госпоже нашей, Сююмбике-ханум.
– О Аллах, не допусти такого! – базарбаши совсем потерял голову от страха и сел прямо на пол, застеленный пёстрым ковром. Руками он обхватил ноги Мухаммад-бека, обутые в тонкие дорогие ичиги:
– Пощадите, век слугой вашим буду! Наша ханум не простит! Всемилостивейший бек!
Крики обезумевшего смотрителя разносились по всему шатру, и даже