Он меня заметил. Замер, не успев донести сигарету до губ. Поднял голову и посмотрел на меня.
Я сглотнула. Ноги от страха приросли к асфальту. В голове не осталось ни единой мысли, только шум в ушах. Я не могла дышать, а о том, чтобы сбежать, даже мысли не было.
Парень пружинисто поднялся и пошел прямо ко мне, ни на секунду не отводя взгляда. Он шагал уверенно. Щелчком выбросил сигарету в урну, на мгновение опустил голову и с неотвратимостью ледокола продолжал идти.
Я пыталась кричать, но звук застрял в горле, а ОН приближался.
И когда между нами оставалось расстояние не больше вытянутой руки, остановился. Снова обжег взглядом черных глаз. Я видела только их. Колючий взгляд, в глубине которого было что-то… Безумное. Тьма. Настоящая тьма.
Парень смотрел на меня, но ближе не подходил. Спрятал руки в карманы куртки и смотрел, словно сам не мог выдавить из себя ни слова.
– Яся… – хрипло выдавил он, словно пробуя мое имя на вкус, а я вздрогнула.
Сердце забилось в висках, а легкие горели от недостатка кислорода.
– Не бойся, – он говорил тихо, но мне казалось, что его голос набатом звучит в моей голове. – Мой друг был не прав. Тебя никто не тронет.
Он, словно нехотя, отвернулся, обошел меня по дуге и ушел, оставляя меня в глубоком шоке.
Что он сказал?
Глава 4
Тимур
Я всегда ненавидел таких, как она. Презирал наигранную чистоту, притворную невинность. До определенного момента все играли в недотрог, а потом просили трахать жестче и стонали так, что уши закладывало.
Строили из себя хороших, а на самом деле были обычными надувными куклами, которых после использования хотелось выкинуть в ведро, как использованный презерватив.
Их было не жалко. Ни капли сочувствия, только брезгливость и желание уйти подальше и снова забыться. Мне нравилось показывать им самим, что они куклы. Искусственные. Одноразовые. Притворяются только недотрогами.
А Яся… Я ее даже мысленно так называл. Никого по имени не называл принципиально, потому что не было у них имен. И лиц. А ее назвал по имени. Что-то в ее взгляде вчера добралось до моей души. Торкнуло и никак не отпускало, словно в мозгах зудело – где-то глубоко, что не дотянуться.
Я поймал попутку и попросил докинуть до клуба, где вечерами собирались мои друзья.
Упал на заднее сидение и никак не мог отделаться от хренового чувства в груди. Жжения. Словно что-то горячее сжималось и обжигало внутренности. В тот момент, когда Яся на меня испуганно смотрела, началось и не проходило. Хоть с брандспойта ледяной водой заливай – не поможет.
Я привык к страху в глазах окружающих. Он забавлял, дразнил. Всегда, но не сегодня. И не вчера, когда чуть собственный язык не проглотил и дышать забыл.
Хрень какая-то!
«Вы – звери», – прозвучал в мозгах ее голос, а у меня мышцы выкрутило.
Нездоровая хрень.
– Приехали, – водила обернулся ко мне.
Я залез в карман, протянул ему деньги и вышел на улицу. Вдохнул морозный воздух. Сжал зубы и пошел в клуб; нашел взглядом друзей, скинул куртку и упал к ним за столик.
– Тимур, здоро́во! – хлопнул меня по ладони Димон.
Я кивнул, вытащил из кармана пачку сигарет, боковым зрением следя за покоцанным Киром.
Не сдержался вчера. Популярно объяснил, чтоб ее больше не трогал. Причин не называл, но кто бы мне самому сказал, почему я так защищал эту девчонку.
Нельзя. Неприкосновенна. Точка!
Зачем утром сидел возле ее дома, а потом полдня наблюдал за ней в аквариуме с вывеской «Цветочный магазин», тоже не знал. Может, пытался понять, что в ней особенного?
Яся ходила странно, немного заваливаясь вправо, но при этом как-то плавно, словно даже обычный ее шаг превращался в танец. Завораживающий, примагничивающий. Не получалось не смотреть на нее. Не изучать.
И предупредить захотел, чтоб не боялась. Впервые за последние годы я не хотел, чтобы меня боялись.
Эгоистично хотел, чтобы когда-нибудь она танцевала под снежинками для меня, потому что на те гребаные несколько минут я не чувствовал ничего, кроме восхищения.
– А где Марат? С Машкой? – заржал Саня.
– Марат о друзьях совсем забыл, на шлюху променял, – поддакнул Димон.
– Отъебитесь от него, – жестко осадил я, – сам разберется.
– Тим, ты обкуренный, что ли? Сам же говорил…
– Заткнись!
Я резко поднялся, потушил сигарету о пепельницу, схватил куртку и вышел на улицу.
Взял горсть снега и протер лицо, отгоняя воспоминания. Марат был с нами, но всегда как будто отдельно. А Машка… Ее до определенного момента я тоже считал пустышкой, той, которая только делает вид… Я хотел развлечься, наслаждался страхом этой девчонки. До той самой встречи, когда она всколыхнула во мне воспоминания, которые я усилиями воли трамбовал в самые дальние уголки души.
Ее взгляд, невидящий, перекошенное от боли лицо, обморок. Она заставила вспомнить ЕЕ. Суку, которую я ненавидел. Гребаную опухоль, которая забрала у меня все. Всколыхнула то, что не должна была. Напомнила того, кто ушел.
Марата повернуло на Машке, и, кажется, они жили вместе. Он отдалился от друзей, но я запретил его дергать. Пусть. Если понадобится помощь – сам придет.
Марат всегда хотел выбраться из этого болота, в котором мы оказались. Мы все хотели, хоть и пытались делать вид, что нам нравится наша жизнь. Но у каждого из нас был свой якорь, который держал и не позволял выбраться. Моим была мать. И ненависть.
Не замечая холода, дошел до обычной хрущевки, открыл деревянную дверь в подъезд, достал ключ из кармана и вошел в квартиру.
Темно, тихо…
Снял куртку и прошел в единственную комнату. Мать спала на диване, рядом – полная пепельница окурков. Слава богу, хоть потушила. В пакете на кухне нашел несколько пустых бутылок водки и снова закурил.
Вернулся к маме, сел пол, оперся спиной о диван и стал смотреть на алтарь с фотографиями. Мое лицо, только с черной лентой. Камиль.
Мать превратила свою жизнь в вечное оплакивание моей точной копии, моей второй половины, брата-близнеца. На фото он улыбался. С каждого гребаного фото мой брат счастливо улыбался. На нескольких мы были вместе, и эти были без черных лент, но мне каждый раз казалось, что этот алтарь был в мою честь.
Ему было восемь. Нам было, когда Камиль медленно уходил, а вслед за ним закончились еще три жизни. Моя, мамина и