– Погоди немного, – изменившимся голосом попросил Тимур.
Я перевела взгляд на него, в который раз удивляясь переменам. Мой парень выглядел в тот момент очень робким, словно боялся.
Гафаров залез в карман, достал бархатную коробочку и присел возле меня на корточки:
– Ясь, это ни фига не романтично, но я хотел, чтоб все правильно, и твой отец рядом был. Выходи за меня замуж, а? Я засранец, знаю, и тебя обижал много раз, но наши головастики должны родиться в полной семье. И я хочу, чтобы ты моя была. И…
Он повернулся к папе:
– В общем, прошу руки и сердца Ярославы. Ты согласна? – снова обратился он ко мне. – Я с криминалом тоже завязал, честно. Рат обещал помочь с работой, он в автосервисе сейчас работает, там мастера нужны, и платят хорошо, так что я изменился, правда. Ради вас. Согласна?
У меня по щекам потекли слезы, внятно ответить мешал ком в горле, поэтому я просто кивнула несколько раз, сквозь пелену на глазах видя, как Тимур надевал мне на палец кольцо.
Тоненькой, с крохотным камнем, но самое красивое и самое дорогое для моего сердца.
Губы обжег поцелуй, а я повисла на шее своего жениха.
– Не реви, Яська. Ну пожалуйста, – попросил он, – я тебя люблю писец как, хватит уже из-за меня плакать. Давай радоваться, а? И головастиков нервируешь.
– От счастья можно, – пробурчала я, теснее прижимаясь к нему…
Глава 38, часть 1
Тимур
Все шло по плану до двадцать четвертой недели. Мне стало казаться, что все мои опасения были напрасными, но чем больше становился срок, тем сложнее Ясе было ходить.
Она покорно лежала в палате дневного стационара у отца, ей делали капельницы с витаминами, а я смирился со всем и просто был рядом.
Я помнил посекундно момент, когда она положила мою ладонь себе на живот, где толкались наши головастики.
Я пока не мог сказать «дети» даже мысленно, в голове словно заслон на это слово стоял. Я долго не понимал причину, а потом осознал: от страха их потерять. Воде как пока они головастики, а не мои дети, не так страшно.
Со временем оба стали толкаться активнее, вызывая во мне практически панику. Каждый раз приходилось уточнять, не больно ли это, не причиняют ли они дискомфорт.
А Яська смеялась. Запрокидывала голову и звонко смеялась, пока я пытался не чувствовать себя паникером и идиотом до кучи.
В одну из наших утренних прогулок Яська привела меня в магазин детской одежды и снова смеялась, когда я бурчал, что вещи слишком маленькие, на кого их шьют и как вообще держать в руках таких крошечных человечков.
Мы ничего не купили. Как-то вместе решили, что покупать кроватку, вещи и все, что нужно для ребенка, будем после родов.
И, кажется, Яська все же догадывалась, что не такие уж мы с отцами и паникеры. Она часто просто лежала в постели, смотрела в стену и гладила свой животик, который рос не по дням, а по часам.
Пол наших детей мы тоже решили не узнавать. Пусть будет сюрпризом. Я настоял.
Напряжение наше нарастало с каждой неделей, словно мы пытались верить в лучшее, но ожидали худшего. Готовились к самому плохому исходу, при этом старательно улыбаясь и делая вид, что ничего плохого быть не может.
Или так было только у меня?.. Я не осознавал до конца. Жил как в тумане, каждую ночь кладя ладонь ей на живот, особенно когда головастики пинались, а Яська спокойно спала.
До двадцать четвертой недели. Все случилось ночью, когда она проснулась и сказала, что ей больно. Болела и немела нога.
В ту ночь я понял: началось. Наш персональный семейный ад, когда она не смогла наступить на ногу.
Замотал ее в одеяло, вынес на улицу, усадил в машину и в панике звонил отцу.
Когда мы приехали, нас уже ждали. Меня на осмотр не пустили, оставили нарезать круги в коридоре. Вышел отец и сказал, что началось. Болевой синдром. Я не слушал диагноз, не слушал его объяснений, только кричал, чтобы это вытащили из нее, чтобы она не мучилась, а потом долго жалел о собственных словах, когда вошел в палату и увидел ее.
Бледную, с нитью капельницы, тянущийся к руке. А другой рукой Яся гладила живот и что-то шептала нашим головастикам.
Улыбнулась через силу и сказала, что мы справимся.
В тот день я понял, насколько она сильная. Морально. В ней было столько теплоты, непонятно откуда взявшейся мудрости, стойкости и терпения, что я себя пацаном почувствовал. Лохом, который оказался слабее девчонки весом сорок пять килограмм с ангельской внешностью.
Тогда, когда я умирал от страха, она улыбалась. Она все встречала с улыбкой и высоко поднятой головой. Гнулась, но не ломалась.
Я не понимал, было ли это в ней раньше или пришло только после того, как Яська забеременела. Спокойствие и непривычная рассудительность, вера в хорошее… Пугающая вера в хорошее.
Я помнил, как медленно приблизился, положил обе ладони ей на живот, накрывая ее крохотную ладошку, и заговорил:
– Если бы я мог, то всего себя бы отдал, лишь бы с вами все было в порядке.
– Тимур, пообещай, что, даже если случится худшее и я не смогу ходить, ты будешь их любить.
Я не хотел этого обещать, хотя понимал: виноваты не они, а я. Моя вина была в том, что сейчас ей больно и что еще долго Яська проведет в постели, чтобы выносить и родить. Моя вина была, потому что в один из гребаных дней я не надел презерватив, не успел вытащить и сделал ее матерью. Моя вина была в том, что месяц она боролась одна. И, наверное, я сделал ей намного больнее морально, чем они, но…
– Не будет таких обещаний, потому что ты родишь и будешь ходить, ясно? Ярослава!
Она снова улыбнулась, озаряя мою тьму своей улыбкой. Я не знал, как у нее так получалось, но с ее появлением стал счастливее не только я. Даже отец и мама.
Яська, как суперклей, просто и играючи склеила мою семью заново, и швы не болели. Ныли немного, фантомно. Но не болели.
Только с ней я осознал, насколько мне не хватало семьи, как сильно я скучал по отцу и какой это кайф – просто болтать с ним по вечерам.
И теперь эта хрупкая девчонка снова рвет мои шаблоны своей силой духа