– Что, ушёл гость? – спросила Гаухар.
– Ушёл, – со вздохом облегчения сказал Галимджан.
Набравшись смелости, Гаухар продолжала:
– Извините, Галимджан-абы, что вмешиваюсь в вашу жизнь… Часто бывает у вас Дидаров?
Галимджан ответил не сразу.
– Как тебе сказать, Гаухар… Раньше, когда не был главным инженером, захаживал. Ну, а как стал начальником, впервые заглянул.
– Значит, явился потому, что я здесь? Увидел меня в троллейбусе, спросил, где остановилась…
– Возможно, что и ради тебя.
– Что ему надо от меня? Я ничем не обязана ему, он мне тоже.
– Не знаю, Гаухар, что понадобилось Дидарову, он умеет держать свои мысли при себе.
– И всё-таки вы, Галимджан-абы, кажется, догадываетесь, что привело сюда этого человека, но из каких-то соображений не хотите сказать мне… Помните, в Зелёном Береге я спрашивала вас, не собирается ли Джагфар жениться на Фаягуль. Вы ответили: «Не знаю». А ведь знали. Но утаили от меня.
– Ты, Гаухар, сердишься на меня за это?
– Нет, Галимджан-абы, просто к слову пришлось. Вероятно, тогда так и надо было ответить, чтобы излишне не расстраивать меня. Ну, теперь-то ясно: я всё равно не удержала бы Джагфара ни от разрыва, ни от дальнейшего его падения.
– Ты считаешь, что он безнадёжно запутался в жизни?
– Думаю, что так. Если спасать его, так надо было раньше…
В темноте плохо видно лицо Гаухар, но заметно, что глаза порой поблёскивают. Значит, волнуется. «Неужели всё ещё думает о Джагфаре? – недоумевает Галимджан. – Это после всех оскорблений с его стороны, спустя год после развода, после того, как муж женился на другой… Вот и пойми женскую душу! Это глубина или отмель?..»
– Гаухар, я не собираюсь навязывать тебе своё мнение, – задумчиво начал Галимджан-абы. – Лично я считаю, что Джагфар ещё не совсем потерянный человек, хотя исправление для него – это длительный, трудный процесс… Всё же мне кажется, он осознал своё падение. Но беда в том, что он не пришёл к тебе с повинной. Если же ты предложишь ему примириться, он всю вину за развод свалит на тебя, а сам в своих глазах останется чистеньким, белее молока. Вот ведь какое сложное положение. Тут только ты сама сможешь по-настоящему разобраться, что за человек Джагфар… А о Дидарове вот что скажу, – продолжал Галимджан, – это очень сложная натура. То, глядишь, он как бы весь перед тобой раскрывается, до последней косточки, то вдруг опять спрячется, как улитка в раковину. У нас на заводе до сих пор не могут разглядеть его подлинное лицо. Он может вчерашних друзей столкнуть в яму и затоптать, а завтра вознести до небес своих врагов, поручить им ответственные дела. Во всех этих вывертах он неизменно блюдёт свою выгоду. Ты находишься от него в стороне и не видишь всех его ухищрений, а я знаю его больше и всегда держусь настороженно. Однако мои отношения к нему не мерка для других. Я, Гаухар, хочу сказать тебе со всей откровенностью: человек должен уметь сам отличать своих врагов от искренних друзей. Можно раз-другой помочь неопытному человеку советами, но он не должен всю жизнь полагаться на советы других, хотя бы и уважаемых им, людей. Я хочу предостеречь тебя, Гаухар, – будь самостоятельней! Чтоб потом не пришлось раскаиваться: вот послушалась человека – и напрасно.
Теперь скажу последнее. Зачем пожаловал Дидаров?.. Я думаю, что он на разведку приходил. Посмотреть, послушать, что скажут здесь после того, когда узнают, что не удалась Джагфару новая семейная жизнь. Поручал ли Джагфар ему это? Скорее всего не успел. Исрафил сам забежал вперёд. Потом встретится с Джагфаром, доложит, что увидел и услышал. Может быть, эта услуга для чего-то пригодится ему… Ну, кажется, я утомил тебя разговорами?
– Нет, нет, Галимджан-абы, я слушаю очень внимательно!
– Да я, собственно, всё сказал. Осталось только вспомнить мудрую народную поговорку: «Чужой ум очень хорош, да для меня не гож». Я считаю и рискованным, да и нескромным навязывать другим своё мнение.
Оба они помолчали. Давние и ещё не совсем решённые раздумья вновь обступили Гаухар. Из мудрых рассуждений Галимджана следовал один вывод: советы друзей слушай, а свой ум держи про запас. Вообще-то Гаухар так и старалась поступать. Но она больше поддавалась влиянию чувств, нежели влиянию разума. Уравновесить то и другое тоже задача времени. Тут ничего не решишь с кондачка. Вот вернётся она в Зелёный Берег, там, в тиши и вдали от пережитого, всё обдумает. И на чём-то остановится.
А сейчас пока что ясно одно: когда-то она считала, что Зелёный Берег для неё нечто вроде полустанка. Теперь складывается так, что, пожалуй, полустанок превратится в станцию. Как бы там ни было, надо поскорее возвращаться в Зелёный Берег, там всё будет видно.
– Что же, – подал голос Галимджан, – побеседовали на воздухе, пора и в комнаты.
– Пора, – со вздохом согласилась Гаухар.
Но спать ей не хотелось. Гаухар зашла на кухню, где Рахима-апа заканчивала последнюю уборку. Она испытующе посмотрела на гостью:
– Расстроил тебя этот Исрафил? Всё ещё раздумываешь?
– Никак не могу разобраться в своих мыслях, Рахима-апа. Там, в Зелёном Береге, как-то забываться стала, на душе было вроде бы спокойно. А здесь опять взбудоражилась.
– Вы с Галимджаном об этом говорили?
– О чём же ещё… У кого что болит, тот о том и говорит.
– Галимджан относится к тебе как к родной дочери, плохого не скажет. Я по-женски хотела бы добавить кое-что, а там хочешь – слушай, хочешь – нет. Последний шаг – в плохую ли, в хорошую ли сторону – всё равно сама сделаешь… Мы здесь не теряли из вида Джагфара. Ну как бы тебе сказать?.. Он изменился, но… кажется, не в лучшую сторону. Галимджан своё твердит: мы, дескать, наблюдаем за ним со стороны, наше мнение может оказаться односторонним. А я склонна больше слушать своё сердце… Мне почему-то нисколько не жаль Джагфара. Мне кажется, он по заслугам наказан судьбой. Фаягуль заставляет его плясать на горячих угольках. Конечно, и ей достаётся на орехи. Одним словом, у обоих весёлая жизнь.