там меньшую часть средств — ровно столько, чтобы иметь второй опорный пункт. И вышел уже уставший, но собранный.
Только после этого он позволил себе зайти к Жюльену. Тот встретил его с видом человека, у которого дела идут.
— Работает, — сказал он вместо приветствия. — Соус берут. Люди спрашивают «тот самый». Я держу цену.
— Держи, — кивнул Лоран. — Не опускай. Редкость дешевеет быстрее всего.
Жюльен усмехнулся.
— Анна уже приходила. Считали долю.
— И?
— Пять процентов — как договаривались. Она довольна. Это редкость, — добавил он ехидно.
Лоран позволил себе короткую улыбку.
— Пусть так и будет.
Он не задержался. У него ещё было дело — лавка тканей. На этот раз он зашёл туда не как любопытный, а как покупатель с планом. Он выбрал отрез шёлка — тёплого, спокойного цвета, не кричащего о богатстве. Для матери. Для себя — плотную шерсть и ещё один лён, лучше предыдущего. И, подумав, купил несколько лент — не только красную. Пусть будет.
Возвращаясь, он чувствовал усталость — не физическую, а ту самую, взрослую, когда день был прожит правильно. В голове прокручивались цифры, заказы, сроки. Каждый месяц — поставка. Каждый месяц — расчёт. Это дисциплинировало.
По дороге обратно он заехал в таверну. Анна была за стойкой, Клер сидела рядом, рисуя угольком по дощечке.
— Ну? — спросила Анна, не поднимая голоса.
Лоран положил на стол небольшой свёрток.
— Заказы будут идти через купцов. Деньги — частично там, частично в торговом доме. Так безопаснее.
Анна кивнула, не задавая вопросов. Она понимала логику.
— А нам?
— Вам — как договаривались. И ещё… — он достал ленты и положил перед Клер.
Девочка ахнула, а Анна на секунду прик确认ила взгляд — удивлённый, почти тёплый.
— Ты не обязан, — сказала она.
— Я и не обязан, — спокойно ответил Лоран. — Я просто считаю, что так правильно.
Анна посмотрела на него долгим взглядом, в котором было всё сразу: расчёт, благодарность, осторожность. Она ничего не сказала — и это было лучше любых слов.
Дорога домой шла в сумерках. Когда он вернулся, во дворе уже ждали: мать, Жанна, Пьер. Лоран разложил покупки на столе. Ткани. Ленты. Небольшой мешочек с кормом для птицы — он купил его по дороге, не как необходимость, а как задел.
— Куры? — удивилась мать.
— Яйца нужны регулярно, — ответил он. — Это проще, чем каждый раз искать.
Она покачала головой, но в глазах мелькнуло одобрение.
— Ты думаешь наперёд.
— Я просто не хочу бегать, — сказал Лоран.
Вечером он сидел у очага и записывал — не словами, а в голове. Кто что умеет. Кого можно обучить. Кого взять из подростков на сбор ягод и трюфелей. Как объяснить им аккуратность, не пугая и не обещая лишнего. Он вспоминал белые трюфели — редкие, дорогие, капризные. Если найдём… — мысль была опасной, но сладкой.
Он посмотрел на свои руки — молодые, ещё не привыкшие к этой жизни. Ты справишься, — сказал он себе без пафоса. — Ты уже начал.
Ночь была тёплой. В темноте слышалось дыхание земли, и Лоран вдруг поймал себя на странном ощущении: он больше не задавался вопросом, сон это или нет. Сейчас это не имело значения. Значение имело только одно — утром снова встать и сделать следующий шаг.
А шаги он умел считать.
Наутро в доме пахло не только дымом — пахло тканью. Шёлк, даже самый скромный, держит запах лавки: сухой, чуть меловой, с ноткой краски и чужих рук. Мать разворачивала отрез осторожно, будто боялась, что если потянет неловко — ткань обидится и рассыплется.
— Это… дорого, — сказала она наконец, не поднимая глаз.
— Это надолго, — ответил Лоран. — И это видно. В городе читают по одежде, как по документу. Здесь тоже.
Она фыркнула — по привычке, как щитом, — но пальцы у неё дрогнули, когда она провела ладонью по мягкой поверхности.
— Ты хочешь, чтобы меня приняли за госпожу? — спросила она, и в голосе прозвучало что-то опасное: надежда, которую она не умела держать.
— Я хочу, чтобы тебя приняли за женщину, у которой есть достоинство, — спокойно ответил Лоран. — Ты его заслужила. А ткань — это просто знак.
Мать молчала. Потом резко свернула отрез и убрала в сундук так, будто прятала не шёлк, а слабость.
Жанна сидела у окна с иголкой и ниткой, прищурившись, как хищная птица. Её сухие пальцы двигались быстро, и Лоран впервые подумал: эти руки — тоже ресурс. Не только Реми и его доски, не только Пьер и его упрямство. Даже старость здесь умеет приносить пользу, если её не унижать.
— Платье я сошью, — сказала Жанна, не спрашивая. — Но ткань беречь надо. А ты… — она ткнула иглой в воздух, — ты себе что придумал?
Лоран положил на стол шерсть и лён.
— Рубахи. Жилет. И штаны, — сказал он. — С карманами.
Жанна приподняла бровь.
— Карманы — это городское.
— Карманы — это безопасность, — ответил Лоран.
— Умный, — буркнула она. — А всё равно молодого тела не обманешь. Руки у тебя ещё не такие, как у Пьера.
Пьер, сидевший у двери, ухмыльнулся.
— Пусть умом берёт. Руки у него на это время появятся.
Лоран посмотрел на старика — внимательно, без раздражения. Пьер был полезен, но и опасен: у таких язык может молчать, пока молчание выгодно. Потом — сорвётся, если почувствует себя хозяином секрета.
— Пьер, — сказал Лоран ровно, — сегодня ты идёшь со мной.
Старик поднял голову.
— Куда?
— В лес, — ответил Лоран. — Не за трюфелем. За людьми.
В деревне подростки не гуляли просто так. Они либо работали, либо болтались там, где работа кончалась — у колодца, у дороги, у сараев. Лоран нашёл их быстро: трое мальчишек и одна девчонка, худые, с коленями в пыли, с глазами, в которых уже жила взрослая настороженность.
— Эй, — сказал Лоран, останавливаясь перед ними. — Вам нужна монета?
Мальчишки переглянулись. Девчонка фыркнула.
— Монета нужна всем, — сказала она дерзко.
— Тогда слушайте, — спокойно ответил Лоран. — Мне нужны руки, которые умеют ходить и смотреть. Я дам вам работу. Но работа тихая. Болтливых я не беру.
Один из мальчишек — рыжеватый, с острым
