Брюнетка зашевелилась в клетке, подняв голову — она услышала то, что услышала и я: шаги у двери. Наши взгляды встретились. Я прижала палец к губам, напоминая ей молчать. Она послушно кивнула.
Дверь рывком распахнулась, и в подвал ворвались охранники — много, больше, чем обычно. Их шаги были быстрыми, тревожными, глаза — острыми, внимательными. Несколько лиц я видела впервые. Они коротко бросили нам, чтобы мы молчали и выполняли все, что скажут, иначе нас убьют.
Клетки открыли, нас подняли, защёлкнули наручники на уровне живота, приказали опустить головы и закрыть глаза. Холодное дуло пистолета уперлось мне в скулу, и нас начали выводить из подвала — впервые с момента моего похищения.
Мы шли по узкому коридору, пропахшему кофе, сигаретами, марихуаной и затхлым воздухом старого кондиционера. Прохлада ударила в раскаленную кожу, мгновенно охладила синее домашнее платье, которое мне выдали, и я с унизительной ясностью почувствовала, насколько оно промокло от пота. Мне стало стыдно за то, как я, должно быть, выгляжу, как пахну. Пятнистый линолеум был неожиданно холодным под моими грязными босыми ступнями; пальцы ног двигались сами, пытаясь стряхнуть налипшую грязь.
По голосам охранников я поняла, что их в доме гораздо больше, чем обычно. Что-то происходило. Возможно, это было связано с королём. Звучало логично. Я попыталась разглядеть детей, но их нигде не было видно.
Я жадно впитывала каждую деталь дома, как будто заранее составляла отчет для полиции — на тот случай, когда выберусь. Я повторяла это слово про себя как заклинание: когда. Дом был старым, обставленным минимально, словно предназначенным не для жизни, а для функции. И эта функция была — держать нас в рабстве.
С улицы доносились звуки машин, ночной гул. И вдруг я поняла: мы были не на заброшенном складе, не в подвале посреди пустыни — мы находились в самом обычном жилом районе. В обычном доме. На глазах у всех. Меня охватил парализующий ужас: сколько таких домов вокруг? Сколько людей живут за стеной от пленника и ничего не замечают? Узнали бы они признаки торговли людьми, если бы увидели их?
Когда нас вывели наружу, влажная жара ночи и солёный запах моря обрушились на меня, будто мир внезапно вспомнил о моем существовании. Я не успела обработать это чувство свободы, как рядом раздался взрыв паники: брюнетка сорвалась с рук охранника и побежала, рванула к темноте, почти на автомате, как зверек, увидевший лазейку.
Три тихих хлопка — и она упала, как кукла, лишенная нитей. Ее последний выдох разрезал воздух тише, чем мои собственные рвущиеся мысли. Я отвернулась, задержав дыхание, чтобы не чувствовать запах крови. Смотрела только на свои босые ноги, на то, как они шаг за шагом ведут меня дальше.
Открылась тяжелая металлическая дверь. Воздух наполнился запахом машинного масла и бензина. И тогда я почувствовала, еще до того как увидела, — вокруг нас было много людей. Грузовик. U-Haul. Самый обычный из тех, что мы видим каждый день. Только этот был заполнен телами — рабами, голыми, исхудавшими, со следами побоев на коже.
Меня втолкнули внутрь. Чьи-то пальцы больно вцепились в мой бицепс, подняли, направили между рядами полулежащих людей. Я уже почти потеряла равновесие, когда увидела их — четыре больших глаза, широко распахнутых от страха и надежды, едва различимых за спинами двух женщин.
Дети.
Меня словно ударило током. Я споткнулась, вывернулась из рук охранника, упала на пол и, скользя, добралась до них. Крики раздались за спиной, оружие взвелось, но я свернулась вокруг детей, закрыла их собой, втянула голову. И в эту секунду — только в эту — чудом осталась жива.
Когда двери закрыли, охранники приказали нам лежать неподвижно. Они, в военной форме и балаклавах, с АК-47, медленно проходили между рядами, постукивая дулом по нашим головам, как будто проверяя, насколько мы живы.
Мы ехали часами.
Мальчик, бледный как мел, тихо блевал в ладонь, пытаясь скрыть это. Девочка тяжело дышала, ее тело дрожало, и лишь когда она в очередной раз пошевелилась, я увидела на полу кровь. У неё начались месячные. Вероятно, впервые.
И в тот миг меня словно пронзило воспоминание: моя мама рядом, яркий свет ванной, коробки с прокладками и тампонами, которые она купила все сразу, не зная, что мне подойдет. Мы пережили это вместе.
А эта девочка — одна, среди ужаса, в темноте, с болью, которой даже не с кем поделиться.
Я осторожно положила ладонь ей на спину — той рукой, где мизинец теперь был исковеркан и крив. Склонила голову, закрыла глаза и начала молиться. Не о себе. О них. О всех, кто будет жить после этого.
11
СЭМ
Когда грузовик U-Haul резко дернулся и встал, я проснулась от того, что тела вокруг столкнулись в одну дрожащую, испуганную массу. Люди поднимали головы, оглядывались, их расширенные глаза метались в полутьме, пытаясь понять, куда нас привезли — не куда мы приехали, а именно куда нас доставили против воли. Я крепче сжала ладонь девочки рядом: с той минуты, как я прошептала ей молитву на ухо, мы не размыкали рук. В этом тайном переплетении пальцев она находила утешение, а я — ту хрупкую, но упорную причину, которая заставляла меня держаться, бороться, жить ради неё и её брата-близнеца.
Снаружи хлопнули двери, послышался какой-то рассеянный шум, не такой истерически напряжённый, как когда нас вытаскивали из дома, но всё же неприятный — сухой, нервный. И снова испанская речь, грубая, быстрый обмен фразами. Замки щёлкнули, дверь открылась.
Несмотря на ночь, в грузовик ворвался густой запах земли, влажной, тяжёлой от росы, и пряного тропического воздуха. Я вдохнула глубоко, почти жадно, и на миг мне показалось, что я снова дома, на кухне, где мама летом зажигала тропические свечи с сочной, живой сладостью. Но запах сменился сталью оружия — на нас тут же наставили стволы, приказали подниматься.
Колени дрожали, когда я пыталась подняться; я собрала остатки сил, чтобы помочь детям встать. Нас согнали к выходу, прижимая пистолеты к вискам, заставляя смотреть исключительно под ноги. Я держалась рядом с девочкой, заслоняя её от глаз охранников, чтобы они не заметили кровавых пятен на её шортах.
Под босыми ступнями земля была тёплой и мягкой, впитывающей