Взгляните еще на самую аскетичную из этих скульп-тур, бюст «Лежащий» [130]: человек с полуопущенными веками, едва намеченными ушами и яйцевидным черепом, погруженный в раздумья, возвращенный к своей первозданной форме существа как объекта творения. Можно ли не почувствовать у него скрытые под бронзой «набухшие вены человечности», о которых сказано выше?
Все эти создания, принявшие окончательную форму в течение двадцати лет упорной работы, за счет времени, отнятого у живописи, не оставляют сомнений в том, что перед нами самая важная часть творчества мастера. От «Ангела» [131] до «Лежащего», они рассказывают нам о жизни в обеих ее ипостасях – жизни обычной и жизни, полной драматических событий. Но поскольку не все их можно сопроводить комментарием философа, ограничимся несколькими замечаниями о поразительной эдиповской серии, в которой нашла свое выражение одна из постоянных тем в творчестве Варокье.
****
Двадцать четыре раза Анри де Варокье брался за этот сюжет, великую грезу о человеке, меченном Судьбой. Если расположить по порядку эти двадцать четыре остановки на крестном пути Эдипа, получилась бы трагедия из глины и бронзы, рассказывающая о беспомощности и одновременно о величии человека, беспомощности и величии, которые только скульптура способна сосредоточить в одном лице. Не знаю, какое из этих лиц останется в моей памяти. Скульптор заставляет меня грезить, заставляет задуматься. Порой лицо Эдипа отсылает меня к прошлому, и мне кажется, что я вижу его с пустыми глазницами еще до того, как он выколол себе глаза. Да, я снова вижу взгляд Эдипа, до того как этот несчастный узнал правду, но когда он уже пытается эту страшную правду найти; его темный взгляд устремлен так прямо и из такого далека, словно рождается в голове, похожей на скалу, и сдавливает ей виски.
Затем, в другом видении, шлем как будто сжимается на голове Эдипа, его голова будто сама превращается в шлем; голос, напоминающий дикую сову, вздыхает в клетке сердца. Неизбежное подступило совсем близко. Эдип скоро узнает, ему откроется тайна, которую люди боятся разбудить в темных водах прошлого.
И однажды – наверное, в особенно грустный для скульптора вечер – он создает Эдипа удрученного, человека, подводящего итог трагедии, человека, чьи глаза прокляли свет, человека, который уничтожил и солнце, и взгляд, и надежду.
Но бронза не может полностью согласиться с поражением Человека, ведь бронза – это символ непобедимости, бронза – это скала и отвага. И Анри де Варокье, погруженный в свои грезы силы, постоянно соприкасающийся с абсолютной твердостью, излечивает бронзу от этой слабости, идущей вразрез с логикой. Он завершает метаморфозу Эдипа. Венец славы, воссияв на челе страдальца, возвращает ему величие. Не ища никаких культурных ассоциаций, одной лишь силой творческого ясновидения, скульптор дает нам понять, что слепой Эдип на вершине своей судьбы стал визионером. Разве не говорит он старцам в Колоне: «Я слеп, это правда, но мои слова не будут слепы»? [132] Разве любой, кто страдал, не становится провидцем?
Скульптура – не остановленное мгновение: никогда я не понимал этого с такой ясностью, как при разглядывании Эдипов Анри де Варокье. В одном-единственном лице он сконцентрировал длящееся страдание, страдание, которое не знает устали, словно злой рок. Да, прочтите хотя бы одно лицо, написанное в бронзе Анри де Варокье, и вы прочтете всю трагедию человека в его героической борьбе с Неизбежным.
Железный космос [133]*
Железный космос – вселенная, в которую попасть нелегко. Чтобы получить к ней доступ, надо любить огонь, твердые материалы, физическую силу. Мы знаем о ней только благодаря актам творчества, для подготовки которых требуется мужество.
До того как войти в кузницу, ставшую для него творческой мастерской, Эдуардо Чильида перепробовал несколько менее сложных профессий. Он хотел стать скульптором. По давней традиции обучение должно было начаться с лепки. Но, как рассказывает он сам [134], едва коснувшись глины, его руки сразу же взбунтовались. Он хотел не формовать, а обтесывать. Поскольку нужно было научиться обращению с твердыми материалами, он сначала попробовал работать резцом по гипсовым блокам. Но гипс не давал ему ничего, кроме дешевки с претензией на изысканность! А он хотел, чтобы борьба рук с материалом была хитроумной и мощной. В итоге становление Чильиды как скульптора состоялось благодаря известняку и граниту.
Но могут ли грезы о всё более и более твердом материале на этом остановиться? Да, резец побеждает камень, но мы видим это каждый день. А вот железо тверже гранита. Финал грезы о твердом материале – это триумф железа.
Вдобавок стойкий борец с твердыми материалами считает, что статуи из гранита сохраняют свою внутреннюю массу в неприкосновенности. Он мечтает о скульптуре, которая посягнула бы на глубинную сущность материи. По мнению Чильиды, каменное изваяние скрывает в себе утяжеленное пространство, пространство, которое человек-творец оставил праздным. Надо бы нам воспользоваться этим материальным пространством, разбудив в нем первозданные силы, но камень тут не помощник. Камень – инертная масса. Он не может превратиться в мускулы. А Эдуардо Чильида хочет иметь дело с мускулистым пространством, без жира, без тяжести. Железо по существу своему – один сплошной мускул. Железо – вот честная, надежная, первозданная сила. Можно выстроить целый живой мир, все составляющие которого будут из железа. Чильида отбрасывает резец и колотушку. Он берется за клещи и молот.
Так скульптор превратился в кузнеца.
****
Но эстетическая революция, в которую втягивает нас Эдуардо Чильида, требует еще более радикального решения. Нам надо освободить железо от всех его рутинных обязанностей, от всех утилитарных функций. Нельзя заставить художника делать из железа «вещи». Ему нужно создавать «произведения», его произведения; железо, как и краска, имеет право на самобытность. Железо Чильиды – только его и ничье больше. Этот удивительный кузнец и в самом деле грезит железом. Он рисует железом, видит с помощью железа. И когда он у меня в комнате рассказывает о своем вдохновенном труде, я замечаю, что он напрягает слух: он прислушивается к тому, как железо распространяет свою силу сквозь покоренные пространства, он слышит, как железо воспроизводит свою мощь в формах, являющихся еще и материализованными отзвуками. «Отзвуки» – такое название Чильида дал пяти кольцам, которые заботливо расположил как косточки огромного «внешнего» уха, ибо все грезы художника, грезы о тишине и о музыке, возникают у него среди грохота его кузницы [135].
А вот и еще более крупные «отзвуки»: Чильида хочет, чтобы железо открыло нам тайны воздуха. В деревне на побережье Страны басков, где он живет, на краю скалы