Другие композиции, созданные для жизни в воздухе, нужно подвешивать. Они развеивают свою гармонию по всем азимутам. И сделаны они настолько прочно, что забываешь про нить, на которой они держатся. Они допускают определенную свободу символизации. Каждый мечтатель может поселить в них свои грезы. Для меня эти летающие железные штуковины-клетки-птицы, птицы-клетки, клетки, которые вот-вот улетят; но я никого не заставляю грезить, как грежу я, прочитывать, как я, судьбу этих произведений искусства, которые осуществляют синтез субстанции и движения. В железе исполненное мощи движение обрело свою истинную субстанцию. Можно сказать с уверенностью, что Чильида пробуждает грезу железа для свободы.
****
Впрочем, во всех произведениях Чильиды железо уже диктует свои условия. Произведение развивается само по себе, без какого-либо предварительного плана или рисунка. Этот кузнец хочет воплотить в жизнь свою грезу кузнеца во всей ее чистоте, поэтому не признает никаких моделей. Уменьшенная модель была бы всего лишь проволочной сеткой, сплющенной неумелыми пальцами. Это стало бы отрицанием самого духа кузнечного дела.
С каким увлечением Чильида рассказывает мне, как самостоятельно формируется очередное его произведение! Говоря, он словно бы видит диаграмму выполненной работы. В такой-то день большой молот трудился без устали; изделие десять раз возвращалось в горн. В другой день молот на острие наковальни осторожными ударами, наслаждаясь своим звоном, выковывал легкую скульптуру. Какая неизмеримая разница между снопом искр, вырывающимся под тяжкими ударами молота, и маленькими ракетами из темнеющего железа! В подобные моменты своего труда кузнец** постигает все драмы – а их так много! – железа и огня.
Но приходит час, когда труженик знает: драма окончена, произведение обрело нужные объемы. Пространство завоевано. И тут скульптор-кузнец уверен: он заставил железо сказать то, чего не мог сказать камень. Он открыл секрет прочности, полностью освобожденной от косности.
****
Если бы у нас возникло искушение применить к этим произведениям условное определение «абстрактная металлургия»***, мы сразу лишили бы себя могучей стимуляции, которую они дают материальному воображению. Это значило бы судить о произведениях искусства, созданных во славу материи, исключительно по их форме [137]. Здесь кузнец приобщает нас к своим грезам о материальном облике железа. Ему ведома сложная душа железа. Он знает, что железо способно проявлять неожиданную чувствительность. Иногда изделия из железа, казалось бы, уничтоженные путем сложных металлургических процессов, втайне продолжают жить. Мало-помалу в них образуется какая-то внутренняя патина, которая в кузнице под тяжкими ударами молота выходит наружу. Но еще сложнее, намного сложнее то, что происходит с заброшенным железом! Чтобы выковыковать двери францисканской базилики Пресвятой Девы Арангасу [138], Эдуардо Чильида решил воспользоваться обедненным железом, ветхим, заброшенным железом. Он обработал молотом ржавое железо. И теперь ржавчина сделалась органичной частью металла, стала безобидной, миролюбивой. Она готова к чудесам, какие способно сотворить не подверженное порче железо. Она добавляет различные нюансы рыжего к безжалостному серому тону металла. И двери Аранцасу выглядят одновременно юными и старыми, такие прочные на входе в новую церковь.
Понятно, сейчас уже не то время, когда мастера-ножовщики на долгие годы закапывали в землю сталь, которую им предстояло обрабатывать. Однако еще и сегодня в одной достойной доверия книге, руководстве по слесарному делу из энциклопедии ремесел Рорэ [139], можно прочесть: «По-видимому, качество железа и стали улучшается от долгого пребывания в темных и сырых местах, куда не проникает свет. ‹…› Кузнецы, которым нужен кусок железа особой прочности, предпочитают использовать старый металл, долго находившийся внутри стены, например, петли от дверей или от решеток. ‹…› В Испании самые крепкие ружейные стволы делают из старых подков для мулов; вот почему на стволах наиболее ценимых мушкетов там написано „herraduras“ – „подковы“».
Традиции и грезы созвучны: настоящий кузнец не может забыть изначальные грезы. Над ним властвуют раздумья о вещественном. Всё в нем становится историей, долгой историей. Он помнит о ржавчине и об огне. Огонь продолжает жить в холодном железе. Каждый удар молота – это подпись. Когда ты не просто воспринимаешь уже готовое произведение искусства, а как бы участвуешь в процессе создания этого произведения, со всей его мощью и связанными с ним грезами, впечатления от этого настолько конкретны и одновременно так глубоко проникают в душу, что становится понятно: никакие соблазны абстрактного искусства тут успеха иметь не будут.
****
Итак, увидев эстетизированное изделие из железа, оказавшись перед лицом металлического космоса, надо не только созерцать его, но еще и участвовать в претворении акта творческого неистовства в реальный объект. Пространство произведения здесь наделено не только геометрически измеряемыми параметрами. Оно наделено еще и динамизмом. Молот выковал огромную яростную грезу.
Но, быть может, неведомо для нас, все эти грезы постоянно живут в нас самих, обычных людях с бледными руками? Разве то, что нам здесь предлагается, – не великая мечта первобытного человека? Где-то глубоко, уходя корнями в прошлое, которое нельзя назвать нашим, в нас живут грезы о кузнице. Их стоит пробудить – это пойдет нам на пользу. Сколько сил, молодых сил сосредоточено в творении Чильиды! Какой зов утренней энергии! Какой космос бодрого утра! С тех пор как я прикрепил в углу книжного стеллажа фотографии трех скульптур Чильиды, мне стало легче просыпаться. Я сразу чувствую прилив сил. Мне хочется работать. А иногда я, старый философ, дышу, как кузнец.
Греза материи [140]*
Чернила, с их алхимической способностью к превращениям**, с их окрашивающей энергией, могут создать целую вселенную, если только у них найдется свой грезящий. Доказательство – перед нами, в этом черном альбоме, в этом волнующем противоборстве черного и белого. На этих двадцати четырех страницах Жозе Корти возвращает грезящим чернилам все их утраченные кристаллы. Химик добивался, чтобы они были нейтральными, полностью растворенными в своих солях, в своих сульфатах, прочно связанными своим гуммиарабиком, равнодушными ко всему, что ими пишут. Но если до того как приняться за письмо, до желания что-либо нарисовать, до стремления истолковать какие-либо знаки, истинно грезящий повинуется тайным грезам этой магической субстанции, если он выслушает все признания черного пятнышка, чернила начнут декламировать, черным по белому, свои поэмы, рисовать очертания из далекого прошлого своих кристаллов. Ибо, в сущности, какую цель ставил перед собой