И вот перед нами мир чернил как он есть. Это, естественно, минеральный мир, вернувшийся в состояние руды. Нигде форма не может быть более близкой к материи, чем в красоте минерала. Красота твердой руды воспроизводит здесь, на наших глазах, красоту минеральных раковин. Зачем нужны мягкая, живая ткань и секретируемые жидкости, с помощью которых беспозвоночные день за днем выстраивают для себя прочный панцирь? Мир минералов выполняет эту работу напрямую, создавая песчаные розы, колонны из базальта. Чернила циркулируют, как черная кровь, и перо, или кисть, или какое-нибудь волшебное орудие, во власти грезы, находят жилу и место, где она ближе к поверхности. И в камне, частицы которого заключены внутри чернил, вновь зарождается жизнь.
И тогда белизна страницы тоже расцветает. Мы восхищаемся тем, как автор со своими непроглядно черными чернилами сумел найти такую ослепительную белизну. И нам лишний раз приходится признать, что силы грезы – всемогущи. Когда грезишь с абсолютной искренностью, линии силы грезы следуют своей собственной дисциплине; это как кудри, которые вьются от природы, без всякой завивки. Минерал сам собой движется к заветной цели. Камень свертывается в кольцо, сульфат заостряется, как дротик. Все богатства выходят наружу.
О каких безднах времени нам только не приходится грезить при виде этих иероглифов минерального мира? Эдгар Кине, говоря о мифах и поэзии вечного, недвижного Китая, характеризовал все его образы как толкование некоего космического послания, послания, для которого вся Земля органично воспринимается как письменный прибор [141]. Знаки подлунного мира, рисунок холмов и рек, расселина каменоломни с этой точки зрения подлежат расшифровке, столь же полной значений, как прочтение созвездий в астрологии. «Грезы чернил» Жозе Корти предлагают нам нечто подобное – своего рода гадание на минералах. Существует связь между нашей судьбой и правдой кристаллов, а также формами с твердой металлической структурой.
Пусть же каждый из читателей – тех читателей, которые читают знаки, – выберет для себя минерал, связанный с его судьбой: мрамор, яшму, опал; пусть каждый отыщет пещеру, где залегает его камень; пусть каждый найдет в ней выемку – сердце, спрятанное под непроницаемым холодом гальки! Если он умеет выбрать, если он слушает советы пророчествующих чернил, ему откроется неожиданная твердость грез. Бодлер, которого долго мучили ускользающие кошмары, любил, когда по ночам его посещали, как он их называл, «грезы камня», «прекрасные грезы камня»! [142] А сейчас Жозе Корти в свою очередь дарит нам грезы камня, поэмы камня, поэзию чернил.
И все страницы альбома отмечены этой волей твердого вещества, постоянством минерала, волей, заимствованной у мощи, которой обладает тьма***. Порой в безумных сполохах горящей смолы есть воля, стремящаяся к абсолютной черноте дыма. Произведение Жозе Корти прекрасно, потому что в нем выражена затаенная воля материи. Тьма, извлеченная на свет благодаря его грезам, грезам поэта чернил, тьма, вышедшая из своих собственных черных недр, дарит нам свое сияние.
Июнь 1945
Прорицание и взгляд в гравюрах Маркусси [143]*
Во всяком прорицании есть доля мистицизма, страстного и меланхолического, смесь глубокой безмятежности и легкой тревоги, ибо прорицатель всегда отдает немного собственного света, чтобы просветить других. Мы видим в действии эту сложную и изменчивую диалектику, эти бесконечные варианты кроткого самопожертвования во взглядах всех «Прорицателей» на гравюрах Луи Маркусси. Знают ли они, видят ли, предчувствуют ли великое, сокрушительное несчастье, которое неизбежно драматизирует судьбу человека? В любом случае мистика ясновидения, которая обнаруживает в еще не изведавшей себя душе скрытое вместилище рокового желания, в произведении Маркусси всегда овеяна грустью. Взгляд прорицателя в такие моменты непостижимым образом соединяет в себе нежность и пронзительность, жалость и решимость.
Этот взгляд (на самом деле взгляд самого Маркусси) для нас, зрителей, оживляется шестнадцать раз в глазах шестнадцати провидцев. Взгляните на их взгляды – и вы получите представление о том, что значит желание увидеть, решимость увидеть. И тогда вы поймете, что глаза, излучающие такую волю, способны проникнуть в невероятное. И могущество человека со столь сильной волей к провидению так поражает, что вся печаль от увиденного скоро забывается. На что бы ни смотрел провидец – на звезду или на ладонь, на летящую птицу или на жребий, на карту или на ключ, ищет он разгадку будущего в грозовой туче или в кристаллическом сердце прозрачной сферы, его вещий взгляд всегда повинуется двум противоречащим друг другу началам ясновидения – проницательности и симпатии, силе духа и мягкости сердца.
А потому, если вы хотите получить достойную пользу от произведения Маркусси, вам следует поразмышлять над этим альбомом дважды, созерцая его гравюры с дополняющих друг друга точек зрения – интеллекта и интуиции**, ища отзвуки на двух регистрах человеческого восприятия – регистре страданий, которые нам всегда гарантированы, и регистре сюрпризов, которые вызываются искусственно. Между двумя этими подходами каждый пусть уместит мир собственных тревог, собственных тихих бунтов. Быть может, тогда он поймет, кто из гадателей вопрошает будущее лучше всех, кого из них он, возможно, попросил бы одолжить ему свой взгляд. Тут необходимо определиться с предпочтениями, если хочешь всерьез научиться провидческому взгляду.
Лично я среди гравюр Маркусси выбрал по наитию гадальщицу на костях [144]. Она молода, она красива. Для нее это еще игра. Но она уже знает. И потом, окно открыто… Птичья кость – жребий, созданный самой природой, только цифра в нем не врезана в камень, а проставлена на твердом скелете животного. Изгиб, впадина, тонкий ободок кости беседуют с грезящей рукой, в то время как широко раскрытый глаз гадальщицы видит грезы будущего…
А где подземные волны, колыхание которых ощущает рука вот этого старика? [145] Какой влаге последнего омовения он предсказывает ее судьбу? XX веку, забывающему о насущном, постоянно приходится где-то искать воду, чтобы напоить своих волов. Ведун с гравюры Маркусси предчувствует и иные слияния. Он нас возвращает предназначенной нам ложбине, направляет на уготованный нам покатый склон, откуда наша судьба тихим ручьем устремится к некоему безмятежному озеру, на волнах которого качается смерть. О медленное скольжение вниз, о источник, умеющий умирать! Именно об этой дольней судьбе грезит открыватель воды у Маркусси.
Если мы сумели выбрать себе гадальщика – значит, мы понимаем, что всякое гадание – это