Мы знаем, какой огромный успех имел среди психоаналитиков тест Роршаха**. Знаем, в чем он заключается: пациенту показывают симметричные, объективно никак не связанные между собой пятна различной формы, как темы для грез, как поводы для ассоциаций. Результаты обследования большого числа пациентов позволили выявить ряд характерных особенностей, и эти выводы были признаны объективными. Я же предлагаю провести подобное обследование на основе не пятен, а штрихов, на основе гравюр, где реальность передается через характерные черты, побуждающие к действию, призывающие к вмешательству человека в окружающий мир, которые направляют в единое русло беспорядочные и разрозненные силы творчества.
На это нам возразят, что ценность пятен Роршаха для исследования бессознательного состоит именно в том, что они лишены какого-либо объективного смысла. Гравюра, напротив, несет огромную смысловую нагрузку. И вряд ли такой предельно ясный рисунок поможет что-либо выявить в смутных очертаниях бессознательного.
Авторы подобных замечаний не учитывают потребности человеческой гордыни. Эта гордыня подменяет собой память, подменяет бессознательное, укорененное в прошлом. Она обожает предвидения. Она питается будущим величием, питается волей с неограниченным полем деятельности. Но гордыне также бывает свойственно торможение. Если бы ее простодушному стремлению ввысь не было преград, она была бы удовлетворена, только подчинив себе целую вселенную. Коль скоро мы хотим познать эту сверхчеловеческую гордыню, которая разъедает всякую человеческую душу, мы должны задать ей вопрос космического порядка. И что за дело, если вопрос этот окажется примитивно ясным! Эта ясность сразу скроется за его необъятностью. Он сразу обретет загадочность благодаря тому факту, что обращен не к обычной жизни, но к жизни сверхчеловеческой.
Таким образом, чтобы выявить специфические реакции тех, кто согласится пройти тест гравированного пейзажа, было бы достаточно подготовить список ситуаций космического порядка. Порой один-единственный образ вызывает лавину признаний, позволяющих представить себе, до каких вершин безумия поднимается человеческая гордыня, осознать феномен, который следует назвать комплексом Юпитера.
Если мы начнем анализировать комплекс Юпитера, то нас поразит его замечательная способность создавать себе прикрытие. Часто комплекс Юпитера прячется под маской скромности. Гордыня и скромность образуют двуединство, похожее на двуединство любви и ненависти. Чтобы изобличить комплекс Юпитера, распознать это двуединство гордыни и смирения, было бы полезно обзавестись хорошей коллекцией гравированных пейзажей.
Итак, значимые явления эстетики сопровождаются здесь значимыми явлениями явно психологического, более того, психогенного, свойства. В иерархических принципах гравюры существует в зародыше теория сил, которая соответствует теории формы, заслуженно популярной в психологии. Иными словами, воля к власти нуждается в образах; волю к власти сопровождает воображение власти. Размышляя над образами, которые дарит нам Альбер Флокон, мы понимаем, что они дают нам ощутить волю к власти, что они пробуждают в нас стихийные порывы, первобытные желания, властную потребность повелевать миром, переделывать обитателей мира на свой лад, наделяя их еще большим величием. Огромная радость без осознаваемой причины, чисто психическая – по сути эманация красоты в психологии, – примешивается к воздействию чисто эстетических достоинств гравюры. Мы увидим много проявлений этой радости в рассматриваемом сборнике, если проследим за гравером от его самых простых жестов до завоевания мирового господства.
Если подытожить, пейзаж гравера – это деяние. Деяние, которое долго продумывалось, деяние, которое с размеренным усилием совершено на твердой металлической пластине. Но – немыслимый парадокс! – эта активная размеренность вливает в нас энергию быстроты. Гравер вызывает у нас порыв к действию, действию без промедления. Он раскрывает нам мощь динамического воображения, воображения сил. Гравированный пейзаж – это лекция о мощи, которая вводит нас в царство движения и сил.
I [155]
Равнина ускользает, она совершает ускользающее движение, которое своими повторяющимися параллелями утаскивает, вымывает горизонт. Так заканчивается мир: линия, небосвод – и всё. Земля в отдалении не существует. Поэтому всё уничтожается.
Но вот перед нами, словно на шахматной доске, возделанные поля, борозды, проведенные заботливыми хозяевами, имущество, на которое покушаются земельные воры, всякие там межевые столбы, изгороди, канавы. Гравер, как пахарь, обрабатывает каждую полоску земли. Приобщение к орудиям труда ему в радость: разве плуг – это не резец для нивы?
Чтобы поля выглядели по-разному, живописцу пришлось бы показать в цвете то, что на них растет; на переднем плане он расположил бы красные и розовые колосья энергичного эспарцета, а среди всходов пшеницы – несколько желтых пятнышек рапса. Цвет рассеивает внимание, он приукрашивает, наряжает. Цвет издает благоухание. Но он отрывает нас от земли. Цвет не работает. Цвет не обладает волей.
Гравер расскажет нам о своем труде, о своей вспашке, о своей воле – она уже наготове. Резец дает нам снова ощутить под ногами нечто надежное. Да, медь гравюры – это почва.
Но у всякого труженика грезы космического масштаба – гравер равнины обретет великую грезу обрабатывания земли. Действительно, в результате этого однообразного, тяжкого труда поле превращается в живот, грудь, торс, тело. Нива вздувается, нива обретает заманчивые выпуклости.
Флокон с замечательным искусством показывает, как происходит это превращение. Из линий он создал массы, из раскинувшейся равнины сотворил лежащую женщину. Синкретизм труда и любви здесь совершенно очевиден.
Эта гравюра – настоящий тест Роршаха для того, кто анализирует собственнические инстинкты. Своими двумя большими равнинами она напоминает о дилемме всякого обладания: земля или женщина? И предлагает ответ: земля и женщина. Великие мечтатели не выбирают.
II
Поэтические легенды любят рассказывать, что Афродита родилась из морской пены [156]: чтобы создать женщину, поэту достаточно белизны и кружев. А художник, скорее, представил бы себе Навсикаю [157]. Для него море становится подобным женщине, когда в нем купается дева. Художник околдован светом и отблесками света в воде, он восторгается эфемерными формами. А гравер, как мы уже говорили, посвящает себя движению. И доказательство здесь, перед нами. Женщина, рожденная из волн, – это морская зыбь. Она – торс, возникший из движения, которое натолкнулось на препятствия, а затем преодолевает их, она – само дыхание встревоженной волны, легкие бурных вод. Вот почему женщина – это действительно глубинная волна.
Если вы не чувствуете внутреннюю слитность с объемной энергией рисунка вод в этом человекоподобном вздувании сил моря, форма, выгравированная Флоконом, может показаться вам инертной формой, забытой где-то на болоте. В лучшем случае вы увидите бесконечные дали, далекий, недостижимо далекий покой морских горизонтов. Вы будете лишены великой диалектики морей: покой в глазах, привыкших глядеть в бесконечность, и вечная буря – буря в масштабах человека, при необходимости даже соразмерная ручке ребенка, – в маленькой бухте рядом с вами; именно здесь, в волне, умирающей у