Как же тогда не вздуться волне, если она совсем близко от вас? Как морю остаться плоским, словно зеркало? И вот – бедра, груди, шея, они вздуваются для вас, катятся к вам.
Морской пейзаж, который открывает для нас гравюра, – это пейзаж силы. Гравер предпочитает силу рассеивающейся необъятности. И сила эта – прямого действия, она полна звуков, пропитана желанием. Гравер инстинктивно открывает великий закон динамики воображения: всякое движение, которое приближается к нам, становится движением человека, человеческой волей.
III
Мир здесь устроен сложно: справа море, слева всё те же поля, обработанные поля, а еще высокая дамба***, результат громадного человеческого труда, которая тянется к горизонту, к горам. «Земная» воля художника не может изменить себе: Флокон любит жесткость реальности, он любит дамбу – мы не раз еще увидим, какие чудесные возможности для перспективы он из нее извлекает, – которая противостоит морю. И всё же в этой гравюре Флокону захотелось поработать в небе. Семафор помогает ему в завоевании высоты. И вот, при всей тяжести своего балласта из превосходных твердых материалов, он отправляется в путешествие по воздуху.
Оказавшись поневоле в небесах, Флокон вскарабкивается на облака. Вначале он, как все, снова видит формы воды, снова переживает движение вод, легкое скольжение туч, которые плывут бесконечно разнообразными пространствами воздушного мира. Тучи, туманы, облака вырисовывают подвижные горизонты, горизонты, наслаивающиеся друг на друга. Все эти плавающие создания – видимые реальности громадных кругов неба.
Но земной темперамент так явно доминирует в наш-ем гравере, что он показывает нам самую настоящую земную тучу, форму, которая не лжет, форму, которая – не пустое обещание взгляду, рожденное из сочетания света и ветра. На небе Флокона мы находим могучую женщину моря. В этот раз она родилась из вихря, который поднялся над вершинами гор. Ее тело вышло из завитка, принявшего правильную геометрическую форму.
Но насколько же двойственно поклонение гравера! Обожаемые формы, даже самые воздушные, он ласкает резцом.
IV
Дополняющая цикл из трех гравюр, посвященных земле, воде и воздуху, четвертая гравюра посвящена огню. Разумеется, понадобилось бы создать четыре альбома, чтобы подробно описать все особенности материального воображения, относящиеся к каждой из стихий. Но основополагающие субстанции открывают воображению столько тайн, что даже один-единственный правдивый образ может сказать нам очень много.
Одна из поразительных особенностей космологии нашего гравера – то, что в ней отсутствуют образы животных. От сил материи Флокон сразу переходит к силам человеческим. Он не нуждается в таком посреднике, как живущая в огне саламандра; языки пламени не превращаются в змеиные; объятые огнем кусты не превращаются в корчащихся гадюк; золото жаровни под черным угольным панцирем – не драконья плоть. Всепожирающий волк алхимиков – это огонь без света, без очертаний; его лицемерная сила не вдохновляет резец Флокона.
Огонь, тлеющий под пеплом в углу гравюры, – это толпа людей, возбужденная толпа. Мы ощущаем безумный жар пик и знамен, и тут же переходим к реальности, сжигаемой любовью, которая ее воспламеняет.
Любовь, которая воспламеняет! Старая, избитая метафора, сегодняшний поэт не решился бы ее использовать – но она обретает новую жизнь, когда художник ее рисует, когда под его рукой она превращается в движение. Влюбленная пара – это вихрь. Зачарованный, неистовый, сплетенный из двух человеческих тел, он ввинчивается в темные круги, поднимается выше, к дымам и туманам, пронзает небосвод, совершает в небе эволюции, подобные звездным, настоящие спирали творения, возносит в эмпирей снопы золота, шевелюру колосьев. И всей гравюре передается это движение первозданного пламени, это свертывание в спираль, сила мужественности, изгибающая белоснежную плоть.
Но зачастую в гравюрах Флокона прорывается более или менее подавляемая тяга к цивилизации. Огонь должен служить, огонь должен плавить металл и стекло. А значит, он – мускульная сила горна, тысячью своих клещей он терзает минерал. Посмотрите на громады металлургических заводов, на все эти пудлинговые печи, на поток расплавленного чугуна. В огненном воображении Флокона нет места ни золе, ни шлаку. Всё преображено некоей абсолютной силой. Так устроены великие грезы, грезы о космической мощи человека.
Четвертая гравюра – символ неизбывной силы огня. Это тест на неизбывность силы.
V
Фантастическая ботаника, порожденная тоской по ветвям, стволам, листьям, корням, коре, цветам и травам, населила наше воображение множеством на удивление упорядоченных образов. Нами управляют растительные ценности. Каждому из нас было бы полезно провести перепись этого гербария на дне подсознания, где мягкие и неторопливые силы нашей жизни находят для себя примеры последовательности и упорства. В самом сердце нашего существования таится жизнь корней и почек. В сущности, мы – старые растения [158].
Трактат о пейзаже в гравюре был бы неполон, если бы в нем не шла речь об упорстве растительного мира, о способности хлорофилловой жизни заполнять собой пространства. Лужайка – не просто зеленый покров, это первозданное выражение воли земли. Философию воли растительного царства еще только предстоит создать.
Поэтому уникальная гравюра Альбера Флокона бесценна для будущей философии вегетализма. В самом деле, ничто так убедительно не доказывает динамическое действие воображения, как глухая борьба внутри самого безмятежного, наиболее уравновешенного, самого невозмутимого в своей прямизне образа – образа величественного дерева. Дерево и человек сходятся здесь в ближнем бою, в антропокосмическом единоборстве, у которого длинная история в человеческих грезах. Кто станет победителем? Превратится ли дерево в вертикальный саркофаг, который пожрет человеческую плоть, как в стародавних грезах о древе мертвецов, или это человек заберет для своих мускулов и сухожилий силу древесных волокон? У дерева есть рука, длинная белая ладонь. А человеческая рука на конце раскрывается, словно пальмовая ветвь. Корень дерева – это уже почти нога. Человеческая нога буравит землю, чтобы на ней устоять, и в этом движении становится похожей на корень, ввинчивающийся вглубь. Здесь имеет место метаболизм образов. Ствол дерева и туловище человека: в современном языке сравнение одного с другим стало общим местом. Но гравер дает ему новую жизнь, возвращает ему силу первозданного образа, выделяя в нем не столько формальные, сколько динамические реальности. Атлет Милон бросает вызов дубу, провоцирует силы дуба. Здесь сошлись в поединке два динамических героя.
Когда мы в нашей преамбуле говорили о космодраме и о тесте на волю, мы уже думали о драматическом вопросе, который вызывает у нас дерево Милона. Ибо здесь нужно выбрать, нужно сделать ставку. И наше динамическое созерцание затрудняется с выбором: мазохизм растения или садизм дровосека?
Быть может даже, если это созерцание перерастет в динамическое