VI
Мои заметки о гравюрах Флокона – это впечатления одинокого философа. При отсутствии иных достоинств их отличает непосредственность мечтателя-одиночки. Для большинства гравюр нам с Флоконом не приходилось искать «точки соприкосновения». Но последняя доска не вызвала у меня никаких грез. Тогда я спросил моего друга: «А о чем грезили вы, когда рисовали этих пляшущих человечков, над которыми возвышаются два разбитых скульптурных торса?»
– Это Предки, – ответил Флокон. – Взгляните на эти две массы, увязшие в материи прошлого! Ибо прошлое есть материя, прошлое – грязь, рыхлая, отработанная, истощившаяся земля. Из земли праотцев выглядывают лица былых времен. Звук гитары – эхо чьей-то души, жалостный, хоть и силящийся быть веселым рассказ о стародавней любви. Под властью этой звучащей грезы человек начинает вертеться на одной ноге, как волчок, и что-то мурлыкать себе под нос.
Но на фоне полосатой гризайли больших скульптур столкновение черного и белого кажется мне таким жестким, словно этим призрачным хороводом управляют не жесты, а какое-то иное, более мощное, движение. Человечков всего семеро, но в углу листа, похоже, идет неистовая гульба, как будто для целого поколения настал радостный час.
Неотвязная мысль о цвете золотит плечи женщин, а линия, нацеленная на солнце, увлекает нас за собой в мир света.
Одно только солнце здесь – залог будущего. Громоздкие Предки, ускользающее Настоящее и Свет – вот три века, три времени, которые видит в своих грезах гравер.
VII–VIII [160]
Гравюры VII и VIII не следует рассматривать по отдельности, поскольку они решают одну и ту же задачу. В грезах власти воздвигнуть Колосса Родосского или гигантскую Минерву представляется жизненно необходимым делом. Воля к власти нуждается в огромных образах, в образах, соразмерных ее огромности. Поэтому правильно, поэтому полезно, когда подобные конструкции прямо и чистосердечно рассказывают о себе, горделиво выставляя на обозрение строительные леса. Всё станет возможным во вселенной, когда храм мужской груди покажет свой вечный образец прочности, когда живот женщины, как великолепная корзина, будет уверен в неразрывности своих связей.
А значит, в гравюре, которая конструирует грудь, надо сохранить дерзновенные строительные леса. Это проявление воли к созиданию, призыв к труду. С помощью таких приемов Флокон снова и снова пробуждает в нас силы новаторства, силы одновременно интеллектуальные и инстинктивные.
А на горизонте вырисовывается дамба, удивительно симптоматичный мотив в искусстве Флокона. Она являет свою несложную геометрию во вселенной, где властвует Колосс Родосский, над морем, которым повелевает Человек-Маяк.
Параллельно процессу конструирования мужчины с использованием плоских блоков, мы поразмыслим над созданием женщины: при этом требуются более округлые детали – мускулы для живота, складки плоти для лона.
Мужчина – камень, женщина – глина. Женщину лепят из комьев, мужчину собирают из кусков.
Переводя взгляд с одной гравюры на другую, мы будем без конца сравнивать мужественную уверенность и женственную доверчивость. Здесь перед нами два изображения, помогающие анализировать андрогинию, которая всегда таится в глубине бессознательного. Мы узнаем, какое из этих двух существ наше бессознательное хотело бы усовершенствовать, какого идеала – мужского или женского – наше бессознательное хотело бы достичь.
Затем, обратив взгляд на окружающий мир, мы, сообразно нашей отваге либо нашей усталости, скажем, что мир только начался, либо что он еще не завершен. Таким образом, вместо тестов, относящихся к человеку, мы будем иметь дело с тестами, относящимися к вселенной: и те и другие очень важны, потому что в них явно идет речь о ценностях воли, о способности к созиданию.
IX
Они устали строить, устали пахать, устали любить: перед нами гравюра, изображающая пару обессиленных людей. Сравним ее с гравюрой, открывающей сборник: здесь человек тоже ассоциируется с пахотной землей, с наготой равнины. Но это не введет в заблуждение ни одного грезящего, в чьем воображении живут образы земли. На этот раз пласт земли уже не приподнимется – земля готова вобрать в себя спящего, готова поглотить утомленную пару. Рука мужчины указывает на мускулы, которые больше не в состоянии работать, мускулы, которые лишились радости обладания, которые больше не смогут защищать неприступное достояние.
Пейзаж – это спина. Он тоже потерял ощущение внезапно возникающих сил. Невозможно более убедительно доказать, что форма – это еще не целое, что раздутая форма – не обязательно признак роста.
В наших исследованиях воли по методу Роршаха мы бы охотно воспользовались этой гравюрой как тестом, чтобы констатировать у исследуемого невынужденный отказ от вертикальности, согласие на уравнивание. Земля здесь – не символ целительного покоя. Это покой, который ничего не подготавливает, перед которым не от чего было отдыхать. С динамической точки зрения гравюра IX – антитеза первой гравюре.
X
Онтологические смыслы, которыми изобилует гравюра X, весьма разнообразны.
Нам кажется, что труженик-мыслитель отдыхает? Но его мускулы всё еще напряжены. Мир остается для него большой стройкой, мир для него – задача, которую еще предстоит выполнить. Для передачи знаков и символов тяжкого труда, входящих во вторую онтологическую группу, используется простая геометрия, геометрия острых концов и углов. Наконец, подруга труженика, словно некая промежуточная греза, дополняет одновременно и мужчину, и мир.
Когда грезишь, глядя на эту сложную композицию, возникает впечатление некоей чехарды образов. Ничто не может быть стабильным в этом сне, где смешиваются любовь и работа.
Это безостановочное движение образов на фоне покоя представляется нам важным уроком в начальном курсе психологии. Вид окрашенных одним и тем же – черным – цветом остроконечных верхушек монументов и натянутых жил труженика вызывает у грезящего желание вернуться к радости жизни – в том аспекте, с которым часто ассоциируется отдохновение женщины. Образы то притягивают, то отталкивают друг друга, их взаимодействие великолепно. Это сама жизнь воображения.
Подобная гравюра, с тремя группами значений – мужчина, женщина, выстроенный мир, – доказывает несостоятельность концепции