Сколько историй я рассказал себе этой зимой, когда Альбер Флокон неделя за неделей приносил мне отдельные страницы из своего альбома! Не буду перечислять все эпизоды такого рода воздействия аутоэйдетической гравюры (почему бы не назвать ее аутомифотворческой?). Расскажу лишь о некоторых из них, тех, что не имеют прошлого, тех, что сохраняют для меня характер экспромта. Взяв сегодня в руки бутылку на фоне моря [170], я не стану рассказывать себе, сегодняшнему, то, что рассказывал вчера. Чистое созерцание – вещь капризная, это чистый каприз. Вообще говоря, созерцание как реакция на самые значительные произведения возникает непредсказуемо – гораздо чаще, чем на все остальные. Произведению, в которое художник вложил самого себя больше, чем в другие, должна соответствовать и персонализированная интерпретация. Разумеется, Флокон никогда не объяснял мне, что собирался сделать. Между нами не было подобных разговоров. Он не из тех поэтов, которые читают вам свои стихи! Он знает: произведению искусства надо побыть в зоне тишины, дождаться, когда наступит время одинокого созерцания. Вместе с тем, разве философу, в чьи профессиональные обязанности не входит видение, подобает на что-то смотреть не прячась, а в открытую? Пуссен не любил, когда смотрели, как он работает. Так почему же скромному философу не признаться, что не любит, когда смотрят, как он смотрит? И тут начинаются истории про одиночество. Не сегодня-завтра человек может пересмотреть свои оценки. И выяснится, что у произведения искусства бывает много жизней. Радости созерцания обновляются от часа к часу и от сезона к сезону, в зависимости от настроения. Как чудесно, когда у тебя дома есть гравюра, и это твоя собственность. По прихоти фантазии в ней можно найти основания для сказочной жизни. Но я хочу объяснить, почему резцовые гравюры Флокона вовлекают нас в спонтанность своего сотворения и почему они вызывают у нас спонтанность созерцания.
Тайное богатство сказки, содержащейся в каждой из этих досок, – в том, что наш гравер наделен даром простоты. Если бы в мешанине штрихов и теней нужно было отыскать сокровище, если бы нужно было долго копаться, мы бы объясняли себе, что возможны разные и неоднозначные толкования. Мы бы похвалялись, что нашли какой-то скрытый смысл. Но тут всё просто, всё ясно, всё выгравировано. Флокон инстинктом понимает чудесную множественность простоты. В его досках меня часто удивляет то, какой неправдоподобной длиной можно наделить, казалось бы, совсем не длинную линию. Прямые линии Флокона без конца бегут к горизонту. Так у него тропинки превращаются в большие дороги; их словно бы спроектировал инженер из Национальной школы мостов и дорог, и они приглашают в путешествия, призывают не сидеть на месте. Минуту-другую грезящий (взгляните на гравюры [171] на страницах 39 и 55) видит себя на дороге, ведущей к замку.
И повсюду пейзаж упрощен человеческим трудом, и это упрощение – во благо. Как прекрасна земля, геометризованная пахарями, просто поделенная на прямоугольники полей. Должен признаться: в земле моей родины, с ее полями, для меня больше поэзии, чем в какой-нибудь саванне. Я бы мог порассказать о ней больше, чем если бы каждый день перечитывал «Прерию» Фенимора Купера. И мне нравится, что Флокон набросил на мир этот лоскутный наряд из крошечных земельных наделов. Ведь это настоящий триумф простоты: почувствовать себя дома, на возделанной земле, обнимать взглядом овес и рапс, виноград и люцерну!
Но эта укрощенная природа, это ощущение двойной надежности, которое вызывает земля, обработанная человеком, – весь этот фон неизбежно приобретает философский смысл, если проанализировать проект художника. Флокон назвал свой сборник «Воздушные замки». То есть он предлагает нам измерить расстояние между тем, что мы видим, и тем, о чем грезим, преодолеть то, что можно было бы назвать пространством проектов, пожить в пространстве-времени проекта.
Вот формула, в которой я, неисправимый философ, выражаю суть творческого видения Флокона: Флокон – гравер пространства-времени проекта.
В самом деле, в миражах нашего гравера нет ничего призрачного. Его воздушные замки построены из добротного, тщательно обтесанного, ровно уложенного камня. Ничто здесь не напоминает тревожный сон. Ночные птицы не совьют гнезда под этими кровлями. Мы не услышим, как гремят цепями привидения.
Воздушные замки – это фрагменты будущего. Они надежны, как обещания, которые сегодняшний день дает завтрашнему, как обещания, которые добросовестный труженик сегодня вечером дает грядущей заре. Все «замки» Флокона купаются в солнечных лучах. Они просты, как утреннее солнце, надежны, как ясное утро. Да, это не видения, это проекты.
Если бы Флокон проиллюстрировал то, что обычно подразумевают под «воздушными замками», он вызвал бы у нас лишь грезы побега.
Поскольку эти гравюры создают ощущение промежуточного времени, времени-медиатора, они, как мне кажется, могли бы вызвать плодотворную полемику о фигуративном и не-фигуративном искусстве. Если мне позволено продолжать разговор на моем языке философа, я назвал бы такую гравюру абстрактно-конкретной. Я присоединил бы ее ко всему, что я люблю на свете, к абстрактной мысли, которая направляет конкретное творчество. Попробуем отследить в действии это объединение абстрактного и конкретного, эту инкарнацию разумного человеческого существа в неподатливой, сопротивляющейся природе, этот синтез нефигуративного и фигуративного.
Сперва отдадим себе отчет в том, что листы Флокона ничего не копируют: они не приемлют рабства, которое свойственно фигуративному искусству. Но, вместе с тем, не удовлетворяясь нефигуративным искусством, Флокон придает ценность образа всем проявлениям ирреальности, которые выходят за рамки реального. На первой из гравюр – бутылка на фоне моря [172], мы можем увидеть торг между функцией реального и функцией нереального, торг, в котором – вся жизнь воображения; как только художник оказывается в этой зоне торга, где ирреальность тревожит реальность, а реальность порабощает фантастику, кажется, что можно заставить объекты самостоятельно создавать образы, и при этом позволить образам, как это бывает в грезе, превращать объекты в свою добычу, играть с объектами. Именно таким способом Флокон – взгляните на бутылку – отражения в стекле превращает в камни.
Камень-отражение, отражение-камень – вот оно, абстрактно-конкретное, вот оно, образное выражение нефигуративного, вот оно, фигуративное, преображенное гравюрой. Когда я вижу синтез, это всегда меня завораживает. Любой синтез заставляет меня размышлять и грезить в одно и то же время. Синтез представляет собой совокупность мысли и образа. Он открывает доступ к мысли с помощью образа и придает устойчивость образу с помощью