Вот поэтому философ, разглядывая гравюры Флокона, не только рассказывает себе разные истории, но и находит в этом удовольствие, ибо усматривает в них своего рода философию иллюстрирования.
А если так – за работу! Во многих гравюрах Флокон обтесывает камень, Флокон настилает плиты, Флокон монтирует строительные леса. Однажды я попросил у него келью философа, а он сделал мне студию архитектора. Он считает (и не так уж он неправ!), что думать – значит строить. Считает, что гравировать – это строить. Он знает, что такое промежуток времени, который работает, и участок пространства, который обрабатывается. Он любит поймать момент в строительстве, когда постройка должна вот-вот превратиться в завершенный проект. Поэтому нет ничего удивительного в том, что он с нетерпением труженика ждет этого момента, что он «проектирует» «Воздушные замки».
Глядя на гравюру [173] на странице 39, я исследую путь этого «проектирования», пространство-время проекта, которое протянулось от каменного карьера до далекого видения. Но я хотел бы прямо сейчас понять философскую диалектику, которая на некоторых досках Флокона добавляется к обычной диалектике передних планов и глубины. Порой мне удается уловить эту диалектику, как если бы она была борьбой видимых антиподов – камня и ветра, близко лежащей глыбы и бесконечности неба. Тут возникает ощущение противоположности между тем, к чему мы прикасаемся, и тем, что видим. Ибо мы прикасаемся к этим камням, кирпичам, плитам. Лежащие вокруг инструменты заставляют вас перемещать их. А подняв голову, вы видите «замок», который – вы в этом уверены – сможете достроить завтра, но в котором никогда не будете жить.
Ах! Какой сложной, сплошь пронизанной принципом обратного действия диалектикой смущает художник душу старого философа: меланхолия-надежда, затем надежда-меланхолия, упадок и оживление, а затем оживление и упадок! Ах! Какую зависть мы чувствуем к граверу! По крайней мере, он может довести до совершенства картину незаконченного произведения, может не убирать строительные леса, может прилечь отдохнуть у недостроенной стены.
Зачастую лист, на котором изображена незавершенная стройка, внушает нам надежду на ее завершение. У Флокона труды человеческие не останавливаются, идут полным ходом. Гравер точно угадывает, когда наступает промежуточное время, время, зависшее между настоящим и будущим. На его гравюрах настоящее и будущее располагаются рядом.
Да, хоть я и философ, тут я не ошибаюсь: Флокон моделирует время-пространство. Воздушный замок у Флокона – это тяга настоящего к будущему, момент, когда образуется стяжение настоящее-будущее.
А вот философская повесть о бутылке [174].
Как мы знаем, бутылка словоохотлива, она всегда готова поделиться воспоминаниями о стародавних винах, о густых, тягучих ликерах былых времен. Говорят, она наполнена грезами, в которых появляются заколдованные дворцы, открываются двери в искусственный рай [175]. Но для Флокона всё это пустые фантасмагории, всё это принадлежит прошлому бесцельной грезы. Флокон хочет знать, что такое бутылка сама по себе. Флокона завораживает пустота бутылки. Бутылка Флокона пуста уже в начале повести, и Флокон расскажет нам, с какой жадностью, с какой невоздержностью пустая бутылка наполняется.
Но давайте начнем с самого начала, и пусть нам передастся философская отвага гравера. Флокон помещает бутылку на высокой террасе, на фоне моря. Бутылка должна разговаривать с волнами. Она – источник шума, который должен вторить рокоту волнующегося моря. Это ей (какой дерзновенный парадокс!) вверено занять вертикальное положение на фоне зыблющегося морского горизонта. Она возведена в ранг центра вселенной, она обладает саном, обладает величием космической вертикали.
Но всё, что становится центром, всё, что держится прямо, превращается в мыслящий субъект, субъект, обуреваемый жаждой видеть и выражать себя. Любой объект, который противостоит некоей вселенной, замышляет ее захват, победу над ней.
Сначала бутылка поймала солнце. Вы только послушайте похвальбу этой идеалистки. «Это я освещаю мир, – говорит она. – Это от моей сияющей поверхности исходят лучи, которые разливаются над морем». Пустая бутылка превращается в огненный шар, и теперь облака на небе – лишь полутень ее тени. Тень исходит от нее потому, что она отказывается отражать свет.
Но солнце – это глаз, открытый на мир. Всё, что сверкает, обладает зрением – так утверждают мифы. Космическая бутылка, сверкающая бутылка обрела зрение, она видит то, что вдали. Где они, те далекие башни, высокая колокольня и широкий портал, которые вскоре начнут отпечатываться на сетчатке бутылки? Гравер оживляет свой объект, он заполняет пространство, которое для себя отграничил. Всё выстраивается по вертикали, повинуясь прямоходящему существу.
А бутылка готова приобрести оживальную форму. Горлышко открыто, оно вот-вот превратится в шпиль. Всё сужается и вытягивается вверх, сжатое заданными пределами, всё стремится обрести чистую вертикальность. Бутылка, одиноко стоящая на фоне моря, одержима высотой – она зовет за собой в зенит камни и деревянные перекрытия. И аркбутаны, эти хранители, поставленные земной осторожностью, она тоже тащит в небо. Они не рассыплются только благодаря стремительности своего безрассудного взлета. В результате этого рывка собор попадает в стеклянную темницу.
Но драма камня и стекла еще не окончена: прекрасные образы всегда содержат в себе метафору. Оказавшись в бутылке, собор распирает ее изнутри. Она кажется ему хрупкой, временной конструкцией, и он дает ей надежный фундамент – свои крипты. Пусть ураган ярится: ему уже не опрокинуть бутылку, поставленную Флоконом на фоне моря.
На первом плане этой гравюры мы видим приближение смерти [176]. Умереть должно старое плодовое дерево. Изуродованное шрамами, надломами, искривленное. Вдобавок его, словно проказа, пожирает лишайник, которому тоже недолго осталось жить. На этом листе – один из эпизодов борьбы небоскреба с деревом. Художник выступает на стороне первого, и, если его не остановить, наши леса исчезнут, а наши равнины будут раздавлены под тяжестью шумных городов. Он уже вызвал бригаду рабочих (в нижней части гравюры), которым приказано замостить камнем вспаханные поля. Для строителей городов, этих вечных уравнителей, мир всегда недостаточно плоский, а земля – недостаточно твердая. Наш гравер-строитель с трудом скрывает свою непомерную волю к власти. Теперь ему мало воздушного замка. Ему нужен американский мегаполис.
Мне от этого грустно и неуютно. Я укрываюсь в маленьком домике, который гравер согласился оставить для меня в левой части равнины.
Порой в моих грезах я возвращаюсь к высохшему дереву. На нем дупло, похожее на незакрытый глаз. И в его взгляде я вижу бесконечный упрек – дерево не заслужило такого презрения. Неужели камень одержал окончательную победу над древесиной? Разве мы больше не живем под защитой деревянных стропил?
Не знаю, где мне выбрать место на этой гравюре, чтобы почувствовать себя счастливым. Даже мой брат-дерево, если бы я слишком долго слушал жалобный скрип его