– Почтенный Эпикур, не могли бы вы меня просветить? Я пытаюсь объяснить всем взрослым, всему миру, что простота – это лучше всего. Меня пугает, с каким жаром наш мир гонится за “все большими удовольствиями”. Что мне им сказать?
– Можешь объяснить им, что такое удовольствие на самом деле. Когда мы чувствуем жажду, удовольствие возникнет от того, что мы попьем, то есть устраним гнет жажды. Жажда – это то, что беспокоит, а удовольствие родится, когда беспокойство уходит. По сути своей, удовольствие не поменяется, будем мы пить воду или что-то другое. Потому что его порождают не вкус, не аромат, а снятие того гнета. То же и с голодом – для счастья нам довольно хлеба, потому что другого, чтобы его утолить, и не требуется.
– Хлеб, вода – и все? Слишком уж сурово! Никто на такое не пойдет!
– Понимаю твое удивление, но оглядись. Кажутся ли живущие здесь женщины и мужчины несчастными? Похоже ли, что я навязал им невыносимую жизнь?
– Нет, ни капли. Все улыбаются, никто не напряжен. Вообще, когда я пришла, сразу почувствовала в вашем Саду какую-то безмятежность. Но все-таки на столах я вижу и сыр, и рыбу, и вино…
– Конечно! Потому что ничего запретного нет…
– Тогда что мешает есть в свое удовольствие?
– Ничего!
– Я имею в виду, что мешает пить вина с настойками, объедаться мясом под соусами, пирогами, взбитыми сливками?
– Ничего, если делать это изредка. Но если постоянно закатывать пиры, то поплатишься! И удовольствия обернутся страданиями. Все дело в верном расчете. Арифметика удовольствий может заставить тебя избрать тяготы, чтобы избежать еще больших. Вот смотри: если ты принимаешь горькое, невкусное снадобье, то очевидно, что не ради этого неудовольствия, – ты идешь на неудовольствие из-за тех страданий, от которых лекарство тебя избавит. Выбираешь пострадать чуть-чуть, чтобы не страдать сильно. Так же точно на операцию ты соглашаешься не из любви к хирургии, а ради радостей жизни, для которых тебе нужно поправиться. И наоборот – ты можешь отказаться от удовольствий (спиртного, дурманящих веществ, разных излишеств), которые рискуют привести к гораздо большим неудовольствиям в будущем. В конечном счете это вопрос логики.
– И самоконтроля!
– Ты совершенно права, поразительная девица! Отсутствие тревог есть жизнь в покое, когда все нужды удовлетворены. Взгляни на моих друзей: они поели и больше не голодны, попили и не чувствуют жажды, поспали, и их не клонит в сон, занялись любовью и больше не чувствуют неудовлетворенного влечения… И вот мы, счастливые, беседуем в кругу любящих и уважающих друг друга людей, ничего не боясь и ни в чем не нуждаясь, без малейших тревог… словно боги!
– Однако… не сердитесь, но я слышала, будто вы с учениками – настоящие демоны, развратники, опасные люди, попирающие закон, для которых нет ничего святого… Как же так?
– Глупость и зависть умеют захватывать сердца. Мы живем в свободе и счастье, не боясь ни смерти, ни богов, ища истинных удовольствий и отгоняя страдания, только и всего. Но нас называют свиньями, говорят, что мы погрязли в оргиях, развратились нравами. Отчего? Потому что мы отказываемся чувствовать вину за то, что живем, потому что женщины здесь свободно делят с мужчинами и беседу, и постель, потому что мы решили жить сами по себе, а не вмешиваться в толчею и склоки полиса. Где-то там множатся конфликты, растет угроза войны. А мы больше не верим в политику и предпочитаем жить в сторонке, по-своему. Неудивительно, что это раздражает других…
– И меня тоже!
Это в наушниках раздался голос Феи. Алиса уже успела забыть о ней. Но вот та вернулась. Вдруг Эпикур исчезает вместе с Садом. Алиса в незнакомой комнате. Напротив нее – раздраженная, краснощекая Фея пышет яростью.
– Да что с тобой? – кричит на нее Алиса. – Так разговоры не обрывают! Я слушала Эпикура, он говорил важные вещи, а ты ни с того ни с сего обрубаешь звук с картинкой!
– Прости, – говорит Фея, – но меня от этой болтовни выворачивает. Да, допустим, на вид они в этом Саду все милые. Живут припеваючи, любят друг друга, уважают и все такое…
– И женщины здесь равны с мужчинами! А рабы – с хозяевами! – перебивает Алиса. – Тут-то хотя бы ты не станешь возражать?
– Мое возражение в том, что само их стремление к покою, морю без волн, жизни в стороне от всех может оказаться заблуждением. Нам следует действовать – ради себя и других, а не мечтать о жизни на отшибе.
– Объясни, я не совсем поняла.
– Подумай о том, что ты сейчас видела и слышала. Разве главная цель жизни лишь в том, чтобы не тревожиться? Жить без напряжения, без треволнений? Мне лично кажется…
– Внимание! Осторожно! Дорогу невидимому Кенгуру… Позвольте! У меня на это есть карточка! – доносится голос Ведоки.
– Ты здесь? – удивляется Алиса.
– Всегда, Алиса, всегда! Так вот, замечу к слову, что та “свобода от волнения”, о которой вы говорили, для Эпикура и его учеников выражается термином “атараксия”. “Тараксос” на древнегреческом означает тревогу, беспокойство, суету, смятение. Приставка “а-” передает отсутствие, лишенность чего-то. Следовательно, “атараксия” – отсутствие волнений. Вот, все…
– Спасибо, Кенгуру, но обращаю внимание, что ты меня перебил! – вновь заговаривает Фея. – Я как раз вела к тому, что эта “атараксия”, как ты выразился, заслуживает критики.
– Но почему? – не понимает Алиса.
– Из-за бездеятельного и даже отрицательного подхода. Объясню. Счастье – это не просто благополучие. А благополучие – необязательно покой. Не чувствовать ни голода, ни жажды, ни сонливости – разве это совершенная жизнь? Всегда оставаться в сторонке, беседуя с друзьями, – разве это называется существованием? Только это? А как же менять мир? Как же смелость действовать, терпеть неудачи, начинать заново? Падать и вставать?
– Ну ладно-ладно, Фея, я все поняла, – говорит Алиса. – Они слишком мягкотелые, на твой вкус…
– Да, можно и так сказать, если хочешь. Порядочные, приятные, но ограниченные и неспособные на риск. На мой взгляд, эти эпикурейцы забывают, что в жизни нужно еще и бороться, брать дело в свои руки, не бояться столкновений…
– Что-то ты меня удивляешь, милая Фея, – замечает Алиса. – Ты теперь у нас воительница? Да здравствует соперничество! Struggle for life! [12] Ну нет… Ты же знаешь, мне ближе сплоченность, а не соперничество, мир, а не война!
– Все это я знаю, моя пламенная Алиса! Но раскинь немного мозгами. Говоришь, планета в опасности?
– Разумеется!
– И нужно во что бы то ни стало ее спасать?
– Безусловно!
– Ну так что ты ответишь тем, кто скажет: мы, пожалуй, лучше