Вольтер хмурит бровь, но тут же расплывается в улыбке. Дерзости этой Алисе не занимать. Читать нотации, да еще ему! Вот так наглость! Но ему по душе такой пыл. Девушка не робкого десятка.
– Вы, мадемуазель, должно быть, думаете, что от богатства сердце черствеет? Все ровно наоборот. От бедности становятся злыми, с голодом ненависть обостряется. И напротив, благополучие смягчает нравы. Те, у кого всего вдоволь, охотнее делятся. Больше того, они склонны увеличивать общее процветание! Прогресс возможен повсюду. В условиях труда, торговле, образовании, охране здоровья… Все может улучшиться! Это мы создаем мир и совершенствуем его!
Алиса замечает, что Луиза в дальнем конце длинного зала уже открывает бал. Потанцевать? Почему бы и нет. Вольтер, с его похвалой прогрессу и верой в добродетельность денег, только сбивает с толку. И все же Алиса хочет задать еще один вопрос:
– Вы ратуете за богатство и благосостояние как залог хорошей жизни. Однако и то и другое порождает неравенство. Стоит ли тогда отказаться от идеи равенства всех людей?
– Не ожидал от вас такой неуступчивости. Под ангельским личиком вы прячете мощь Сократа! Так знайте же, прежде чем пойдете танцевать, что мы, в сущности, ничтожны. При всех наших знаниях, благах, возможностях мы остаемся невеждами, жалкими и неимущими. Мы – несовершенные, мимолетные создания, затерянные в бескрайней Вселенной, – не ведаем, зачем пришли в этот мир, и умрем, не познав сей тайны. Вот что уравнивает нас и должно сближать. Что из известного мне неведомо мне подобным? Ничего, что позволяло бы порабощать их и господствовать над ними. И потому я называю “гнусностью”, с которой должно покончить, претензии на абсолютную истину, которая якобы дает ее обладателям право затыкать рот всем, кто ее не разделяет, заставлять молчать, изгонять, пытать и даже обрекать на смерть тех мужчин и женщин, которые сомневаются в ней, критикуют ее или просто не поддерживают. Вот тот совет, который я имею честь вам дать, прежде чем, к великому несчастью, принужден буду вас покинуть. Завтра мне необходимо быть в Академии, так что я засвидетельствую почтение нашей сиятельнейшей хозяйке и велю слугам закладывать. Мне предстоит ночь в дороге. Но раз уж мы заговорили о терпимости, позвольте заметить, что единственное равенство, за которое необходимо держаться, заключается в праве каждого думать и выражать свои воззрения, не мешая в том и другим! Засим, мадемуазель, есть лишь одно, к чему я нетерпим категорически!
– К чему же, сударь?
– К тому, что вы благоговейно слушаете бредни старого философа, вместо того чтобы идти танцевать!
* * *
Дневник Алисы
Нашла укромную маленькую гостиную, так что у меня есть пара минут на несколько строк. Вольтер впечатляет. Блестящий ум, но слишком уж самоуверен, почти заносчив. Он меня развлек и заинтересовал, но все-таки не убедил.
Что взять за девиз?
“Земной рай здесь, где я”
Счастье есть лишь в том мире, где мы живем. Заявить, что мы – в раю, значит спустить его с небес, очеловечить. А еще, если я правильно поняла, перенести его из прошлого. Есть много мифов о некоем золотом веке, совершенном времени, после которого все шло только хуже, пока не докатилось до нашего невзрачного настоящего. Вольтер, как и любая идея прогресса, все переворачивает: вначале была убогая, отвратительная, грубая и тяжелая жизнь. И люди мало-помалу строят более мягкий, приятный мир. Идея понятна. Вот только верна ли?
Глава 31. Танец с Руссо
Музыканты в дальнем конце зала заиграли менуэт. Чтобы понять, что делать, Алиса следит за Луизой Дюпен. Старается запомнить движения: чуть присесть, шагнуть в сторону… Как будто нетрудно…
– Мадемуазель, позволите ли пригласить вас на менуэт? Вы окажете мне честь, если согласитесь!
– Благодарю вас, сударь, однако я не умею танцевать…
– Я поведу, а вы повторяйте за мной. Уметь здесь нечего. Просто слушайте флейту.
Мужчина невысок, но строен, и его жизнерадостное румяное лицо под круглым париком внушает доверие. Алиса тут же замечает, как светятся его близорукие глаза, а губы выдают любителя полакомиться.
– Что ж, сударь, направляйте меня, если не боитесь разочароваться.
– Ничуть не боюсь, мадемуазель. С кем имею честь?
– Алиса, я в замке недавно. А вы?
– Я прибыл из Женевы и работаю у мадам и мсье Дюпен.
– Вы случайно не Жан-Жак Руссо?
– Так и есть, мадемуазель, к вашим услугам!
– Луиза мне о вас только что рассказывала. Вот вам моя рука, попробуем влиться в танец.
Алиса справляется лучше, чем думала. Партнер ее ведет умело, точно, естественно. Он не сводит с нее глаз, постоянно улыбаясь. С менуэтом Алиса освоилась, но ригодон и особенно гавот поначалу идут с трудом. Музыка более быстрая, и она спотыкается на прыжках. Но Жан-Жак крепко держит ее за талию, подсказывая ритм. И вот она уже перестает сбиваться.
Все это как-то странно кружит голову, и Алисе кажется, будто вращается весь зал. Несмолкающая музыка, подмигивания Жан-Жака, блеск люстр, движения танцующих, а также шампанское, выпитое сразу по приходе… Когда кавалер нежно берет ее за руку, глядя прямо в глаза, Алиса чувствует что-то совсем новое, незнакомое. Она краснеет. Он тоже. Запыхавшись, в легкой испарине, они отходят в сторонку и решают присесть в небольшой гостиной, где красуется сверкающий клавесин.
Жан-Жак тут же принимается играть. Пальцы бегают по клавишам, туфля с пряжкой отбивает такт. Мелодия звучит глубоко и серьезно, баса много, и он не смолкает. Алиса взволнована, она удивляется, до чего хорошо он играет, и еще больше – когда узнает, что эту пьесу он сочинил сам: в прошлом он давал уроки игры на клавесине.
Руссо рассказывает, как изобрел новую систему записи нот и пешком дошел из Женевы в Париж, чтобы показать ее в Академии. А еще о том, как его друг Дидро доверил ему редактуру разных статей о музыке для “Энциклопедии”, которой он руководит вместе с д’Аламбером.
Он кажется Алисе обаятельным. Жан-Жаку она кажется восхитительной. Он смелеет, касается ее руки. Она отстраняется, не зная, как быть, расспрашивает о его сочинениях. Он становится говорлив, пускается в рассказ о своих неудачах, разочарованиях и недавних