Его дворецкий Лампе каждое утро, без четверти пять, стучит в его дверь и говорит: “Пора!” Ровно в пять Кант начинает готовиться к занятиям, потом, в семь часов, спускается на первый этаж, где до девяти принимает учеников и преподает им географию, физику, право… Затем переходит в рабочий кабинет и весь день правит свои труды по философии, прерываясь лишь на обед и ритуальную прогулку в конце дня.
– На обеде, как я уже говорил, от шести до восьми гостей, – продолжает Кенгуру. – И два правила, первое – только мужчины, второе – о философии говорить нельзя.
Алиса в бешенстве! Почему только мужчины? Кенгуру предлагает ей переодеться в юношу. Из предосторожности сам он стал невидимым. Если бы его заметили в городе, это привлекло бы внимание. А Кант не любит скандалов.
Алиса, в мужском камзоле, прибывает точно в назначенный час, потому что хозяин не выносит опозданий. Ей одновременно досадно, что приходится переодеваться, но и забавно устроить такую шалость. Ей хочется понять, что представляет собой этот аскетичный мужчина в строгом парике, мечущий пронзительные взгляды. Его интересуют границы, но в каком смысле? Что этот немецкий учитель, который и танцевать-то, скорее всего, не умеет, может иметь общего с чудесным Жан-Жаком, воспламенившим ей сердце? Алиса не понимает, чем он может помочь ей в вопросе, как жить.
Но за столом она обнаруживает, что хозяин куда обаятельнее, чем она представляла. Внимательный, любезный, радушный. Кант умеет сделать так, чтобы гостям было комфортно. В их числе врач, заявляющий, что нашел новое средство от “каменной болезни” – отложений в почках, – вернувшийся из поездки в Берлин скрипач и сосед, чья дочь живет во Франции. Когда же хозяин дома поворачивается к Алисе-юноше, последний сообщает о своем желании разобраться, какие изменения происходят в нынешние времена, если говорить об идеях.
– Это, юноша, очень важный вопрос, – замечает Кант. – Часто философы смотрят на мир так, будто он замер, будто история не представляет собой непрерывное развитие. Тогда как нужно пристально исследовать то, что есть сейчас, чтобы выделить, в чем его неповторимость и новизна. Например, в том, что мы называем Просвещением, ново следующее: каждый побуждается мыслить самостоятельно, опираясь на собственный разум и отказавшись подчиняться чужому авторитету. Вместо того чтобы слушать, во что мне скажут верить и как поступать, я могу теперь выяснить это собственными силами! И затем свободно выразить, поделиться своими мыслями, представить их другим для критики.
– Чтобы они сказали, по вкусу ли это им?
– Нет, молодой человек. Суждения вкуса – скажем, “мне нравятся вина с Канарских островов” или “мне не нравится чесночный запах” – не подлежат обсуждению. Их можно озвучить, но аргументировать, доказать – нет. То, что я называю “критикой”, это проверка с помощью разума. Цель ее – выяснить, что в утверждении достоверно, а что нет. Такая критика – не нападки. Она не стремится разрушить, – лишь очертить границы. Без границ идеи становятся полем битв, каждый думает, что прав, и хочет навязать свою точку зрения. Но столкновения чаще всего случаются из-за недопониманий и путаницы. Установив же в каждом случае возможное и невозможное, мы способствуем миру!
– Если я верно вас понял, учитель, у наших знаний и идей есть пределы. Но какого они рода?
– Следует различать предел и рубеж. Рубежи могут переноситься, как изгороди на полях. Они подвижны. По мере того как у нас прибавляется сведений, как растут наши знания, рубежи отодвигаются. И напротив, есть четкие пределы, за которые никак не выйти. Например, мы никогда не сможем узнать с точностью, наверняка, что происходит после смерти, бессмертна ли душа, существует ли Бог…
– Почему же?
– Потому что любые суждения, которые мы можем сформулировать на этот счет, исходят из пределов нашего опыта. Все знания, какие возможно добыть, относятся к тому, что испытуемо. А все, что выходит за эти рамки, – уже не знания, а верования. Можно верить, что душа не умирает, или верить, что все гибнет с телом. Но узнать этого никому не дано. Любые логические доводы, выдвигаемые каждой из сторон, в конечном счете упираются в веру. Если упустить из вида границу между тем, что действительно можно знать и во что можно верить, начинается путаница, а с ней и вражда.
Алису впечатляет, какими точными, отточенными словами излагает свою мысль философ. В нем явно есть решимость и упорство. Кенгуру шепчет Алисе на ухо, что Кант задался целью составить карту того, что мы можем делать исходя из наших возможностей знать. После вопроса “Что я могу знать?” Кант переходит к следующему, “Как я должен поступать?”, то есть к этике. Он ищет, какими критериями определяется нравственный поступок.
Алиса вслушивается в голос Кенгуру. За столом тем временем заговорили о другом. Врач заводит речь о сортах свеклы. Кант, считающий ее величайшим благом, расспрашивает о полезных свойствах. Алисе скучно все это выслушивать, она думает, как бы вклиниться и перевести разговор со свеклы на мораль. К счастью, на помощь ей нечаянно приходит скрипач, спросив у Канта, над чем тот сейчас работает.
– Как вам известно, я предпочитаю не говорить за столом о философии… но ради нашего друга-музыканта я, пожалуй, сделаю исключение! Книга, которую я сейчас пишу, будет называться “Критика практического разума”. После определения чистого разума и границы между знанием и верой я пытаюсь выяснить, на поле разума практического, что есть нравственный поступок, независимо от всех обстоятельств, могущих на него повлиять.
Кант предлагает на этом остановиться. Иначе ответ может затянуться и наскучить гостям. Юноша-Алиса настаивает: это ведь касается всех, причем напрямую. Остальные кивают. Кант наливает себе бокал белого вина.
– Как все вы знаете, можно делать что-либо из любви, из эгоизма, из мести, из личных интересов, из преданности, из расчета… Так что первая трудность заключается в том, чтобы в бесконечном многообразии разных случаев выделить то, что составляет бесспорный принцип собственно нравственного поступка. Действия мои будут нравственными тогда и только тогда, когда все остальные тоже могут следовать руководящему мной принципу. Вот почему безнравственно лгать, лжесвидетельствовать, не отдавать долги или красть. Кроме того, чтобы мой поступок был нравственным, я должен действовать исключительно во имя этого всеобщего нравственного закона, а не по каким-либо иным мотивам.
Последнее нетрудно уловить и десятилетнему ребенку. Скажем, представьте, что правитель просит своего советника оговорить врага