– Случайным образом? – спрашивает Алиса с интересом.
– Ни в коем случае! Гегель отказывается допускать, что история человечества разворачивается хаотично, как серия бедствий, войн и капризов власть имущих. Он пытается постичь ее всеобщий смысл, стоящую за этой бесконечной чередой событий внутреннюю логику. Это вовсе не “повесть, которую пересказал дурак”, где “много слов и страсти, нет лишь смысла” [24], как говорит шекспировский Макбет. Гегель старается уловить общее направление движения и внутренний пульс исторического процесса, рассматривая череду цивилизаций, изобретательность народов, религий, архитектурных практик и эстетических форм. Во всем этом выражается эволюция идей и история человеческой мысли.
– Потрясающе! – говорит Алиса.
– Он мечтает выстроить единую философскую систему, которая охватила бы все грани действительности, все творения, все идеи, с учетом их последовательности.
– И ему удалось?
– Нет, потому что план такого масштаба невоплотим, однако он выработал новые инструменты, с которыми можно подойти к истории. Прежде, от Аристотеля до Канта, логика была двоичная: что-то или существует, или нет, число или четное, или нечетное, утверждение верное или ложное… третьего не дано.
Гегель утверждает, что такой рациональности недостаточно, чтобы постичь ход реального мира. По его словам, нужно создать “невозможные построения”, придумать “путь, который идет сам”. Потому что реальность движется вперед благодаря содержащимся в ней внутренним противоречиям. Обстоятельства не бывают стабильными и монолитными. Внутри у них зреет напряжение, и они преобразуются в собственную противоположность под действием своеобразного внутреннего взрыва.
– Не понимаю… – говорит Алиса. – Можешь привести пример?
– Возьмем Францию времен старого режима, затем Революции и, наконец, наполеоновской Империи. Монархию подтачивали противоречия. Непомерные привилегии одних и чудовищная нищета многих и многих других постепенно ослабляли ее. Французская революция – это отрицание старого режима. Она сменяет единоличное правление на власть народа. Вместо привилегий провозглашается равенство всех граждан. Но и Революцию, в свой черед, грызут ее собственные противоречия. Равенство кажется недостаточным, гражданское рвение – не таким рьяным, как следует. Начинается Террор. Революция сжирает сама себя.
Бонапарт захватывает власть и основывает Империю – отрицание Революции, которая была отрицанием монархии. Но это отрицание отрицания – следишь? – не возвращение к разрушенной королевской власти. Этот конечный этап сохраняет что-то от Революции (права гражданина, идеал свободного народа, равенства между всеми). То, что “отменяется”, одновременно и “сохраняется” в новом виде. Такова логика движения.
Логика эта совершенно новая, и последствия ее предвидеть невозможно. Разрушение может оказаться созидательным. Зло может породить добро. Такую невиданную логику Гегель называет диалектикой. На древнегреческом это слово попросту означает диалог. Вспомни Сократа с Платоном: мысль прокладывает себе путь, противопоставляя доводы. Гегель наделяет это понятие более широким смыслом: история продвигается вперед через противоречия событий, войн, идей.
* * *
Алиса надеется, что разберется лучше, когда побывает на лекции философа. Но, едва прибыв в Берлин, поражается царящей здесь тишине. Непривычно.
Город в полном безмолвии, на улицах пустынно. Уже несколько месяцев жители не могут оправиться от потрясения. Эпидемия холеры сеет панику. Бедствие началось в Индии, прошло по России, Польше и теперь свирепствует в Германии. Несмотря на достижения медицины, никто не знает, как остановить заразу. Горожане гибнут тысячами. Многие уезжают. Остальные запираются по домам. Театры закрыты, церкви тоже.
Гегель остался в Берлине, но лекции его приостановлены.
На лето он переехал с семьей в пригород, Кройцберг, где ему временно сдали просторный загородный дом в садах Грунов. Эпидемия как будто начинает отступать. Число зараженных сокращается. Открываются некоторые театры. Бдительность ослабевает. Планируется, что осенью университет заработает как обычно.
Гегель в то время – самый почитаемый философ Германии. Он уже лет двенадцать возглавляет философскую кафедру Берлинского университета, а теперь еще назначен ректором. Его лекции по философии права и истории философии сильно влияют на умы. Учеников у него много, причем активных – гегельянцы встречаются почти во всех политических движениях и интеллектуальных кругах.
Хотя начиналось все небыстро. До своей внезапной славы Гегель был воспитателем детей, учителем, редактором небольшой газеты, директором гимназии в Нюрнберге и только потом стал преподавать в университетах – сперва Гейдельбергском, затем Берлинском.
– Если позволишь, – говорит Кенгуру, – он первый великий представитель университетской философии. Среди всех революций тех лет одна часто остается незамеченной, отныне все философы – преподаватели. Никогда прежде такого не было. Разумеется, само преподавание философии, школы и университеты существовали еще с Античности. Однако философы не были сплошь государственными служащими, наемными работниками при университетах. Среди уже знакомых тебе философов Нового времени никто не преподавал – ни Монтень, ни Макиавелли, ни Декарт, ни Спиноза, ни Вольтер, ни твой дорогой Руссо… Это появляется и становится общим местом лишь начиная с Канта. Философия понемногу превращается в профессию, дисциплину с дипломами, учебными программами, профильными кафедрами, периодикой, издателями…
– Это плохо? – спрашивает Алиса.
– Плохо? Нет! Просто времена, очевидно, настали другие. Общий курс, лекционный формат, задания для студентов, курсовые работы, диссертации и так далее – все это перестраивает часть Страны Идей особым образом и… Тсс… идет!
* * *
Большая лекционная аудитория уже давно забита студентами. Профессор Гегель поднимается к кафедре, кладет на нее стопку конспектов и продолжает курс лекций по философии истории: о месте и определении свободы и государства. Минуты текут, и монотонный голос понемногу оживает.
В то обычное утро четверга никто не догадывается, что через пять дней их профессор умрет. В субботу он еще будет принимать экзамен. Но холера продолжает бродить по городу. В воскресенье у Гегеля начнутся рвота и спазмы, которые продержатся всю ночь. В понедельник, во второй половине дня, философ абсолютного знания угаснет, сраженный бактерией.
Но идеи его не угаснут. Их ждет долгая посмертная судьба, причем совершенно неожиданная. В числе увлеченных читателей Гегеля будет Карл Маркс, чьи труды послужат коммунистической революции, направленной против капитализма. Он окажет огромное влияние на историю. По крайней мере, на определенное время…
Дневник Алисы
А вдруг миром управляют идеи? Невидимые, объединяющие все грани конкретного общества, конкретной эпохи, ключевые идеи-связки между живописью и архитектурой, верованиями и властью, законами и бытом? Насколько я поняла, Гегель объяснял именно это. У каждой цивилизации есть своя организующая идея. Любопытно. Но как проверить? Уже слышу, как возражает