Титульный лист первого отдельного издания книги И. А. Гончарова «Фрегат Паллада». 1858
К этому моменту Николай уже сделал второй главный выбор — отправиться в Японию, которая из тогдашнего Петербурга казалась краем света, если не дальше. Вот как он сам рассказал об этом, откровенно и бесхитростно: «Будучи от природы жизнерадостен, я не особо задумывался над тем, как устроить свою судьбу. На последнем курсе духовной академии я спокойно относился к будущему, сколько мог, веселился и как-то отплясывал на свадьбе своих родственников, не думая о том, что через несколько времени буду монахом. Проходя как-то по академическим комнатам, я совершенно машинально остановил свой взор на лежавшем листе белой бумаги, где прочитал такие строки: „Не пожелает ли кто отправиться в Японию на должность настоятеля консульской церкви в Хакодатэ и приступить к проповеди Православия в указанной стране“. А что, не поехать ли мне, — решил я, — и в этот день за всенощной я уже принадлежал Японии». Если это не Промысл Божий, то что?
Дипломатические отношения между Россией и Японией были установлены в феврале 1855 года по Симодскому трактату (договору), об истории которого можно прочитать в знаменитой книге «Фрегат „Паллада“» Ивана Гончарова, свидетеля и участника событий. Закрывшаяся от окружающего мира в начале XVII века, Япония неохотно поддавалась нажиму США и европейских держав, вознамерившихся открыть ее для торговли, но была вынуждена уступить силе. По этому договору порты Нагасаки и Симода на главном острове Японского архипелага Хонсю, а также порт Хакодатэ на южной оконечности северного острова Хоккайдо открылись для торговли с Россией, которая получила право иметь на территории Японии одно консульство. США, Англия, Франция, Голландия выбрали Эдо (нынешний Токио) — фактическую столицу страны и главный центр власти. Российское правительство предпочло провинциальный Хакодатэ, потому что именно через этот порт шли основные контакты с нашей страной.
В сентябре 1855 года туда прибыл первый русский консул Иосиф Антонович Гошкевич, сын священника и выпускник Петербургской духовной академии, ранее 10 лет прослуживший в Русской духовной миссии в Пекине. Он не стал священником, но был глубоко верующим человеком, поэтому сразу же озаботился строительством церкви. Православие было государственной религией Российской империи, поэтому дипломатические миссии за рубежом должны были иметь свои храмы и священников, а дипломаты — исправно посещать их (лютеранам разрешалось ходить в кирхи). В 1859 году Гошкевич на консульские деньги построил в Хакодатэ небольшой деревянный храм во имя Воскресения Христова, в котором служил флотский протоиерей Василий Махов, однако в следующем году отец Василий заболел и вынужден был вернуться в Россию. Тогда консул через министерство иностранных дел обратился в Святейший синод с просьбой прислать в Хакодатэ нового священника. Им и оказался молодой иеромонах Николай, отправившийся в путь 13 августа 1860 года, в день своего 24-летия.
В прошении Синоду Гошкевич писал: «Настоятель православной церкви также может содействовать распространению христианства в Японии». Драматизм ситуации заключался в том, что в Стране восходящего солнца с начала XVII века действовал строжайший запрет исповедовать и проповедовать христианскую религию. Нарушение каралось смертью, спастись от которой можно было только ценой публичного отречения от христианства, с церемониальным попиранием ногами святого креста, но многие японские христиане избрали мученический венец. Запрет был вызван не столько религиозными, сколько политическими причинами. Католические миссионеры, особенно иезуиты, слишком активно вмешивались во внутренние дела и подчинили своему влиянию ряд могущественных князей на юге страны, особенно на острове Кюсю. Это не устраивало Тоетоми Хидэеси и Токугава Иэясу, амбициозных объединителей Японии, переживавшей в ту пору период раздробленности, хотя и при наличии неизменных физических границ. Кроме того, миссионеры были первыми вестниками экспансии, за которыми следовали военные и купцы, превращавшие далекие земли в колонии, а туземцев — в рабов. Япония этой участи избежала, но решила закрыться от «белых». Исключение делалось для голландцев — протестантов заботила только торговля, а миссионерством они не занимались.
Иосиф Гошкевич
Гошкевич не собирался нарушать японские законы, но понимал, что начавшееся «открытие» страны — процесс необратимый и что проникновение европейской цивилизации и культуры — вопрос времени, причем не столь уж длительного. При других иностранных миссиях тоже появились священники, начавшие интенсивно изучать Японию и ее язык «в видах скорой и обильной жатвы», как выразился иеромонах Николай в одном из докладов Святейшему синоду. Умные люди понимали, что при неравенстве сил японским властям рано или поздно придется смягчить антихристианские законы, а то и вовсе отменить их. Вопрос был в том, какая конфессия лучше подготовится и чьи миссионеры станут наиболее успешными «ловцами человеков».
В те времена дорога в Японию из Петербурга через Сибирь занимала почти год. Зиму иеромонах Николай провел в Николаевске-на-Амуре, где судьба свела его с удивительным человеком — епископом Иннокентием (Вениаминовым), архиереем Камчатки, Курильских и Алеутских островов (дело было до продажи Аляски) и самым знаменитым православным миссионером своего времени. Владыка Иннокентий изучил алеутский язык, составил его словарь и грамматику, перевел на него Евангелие от Матфея и православный катехизис, а также написал для своей паствы книгу «Указание пути в Царство Небесное». Иеромонах Николай пошел по его стопам и оказался достойным учеником, даже превзошедшим учителя. В 1868 году митрополит Иннокентий возглавил Московскую епархию, а в 1869 году Всероссийское православное миссионерское общество под покровительством императрицы Марии Федоровны. Успехом своей деятельности в Японии святитель Николай был во многом обязан помощи этого общества и лично владыки Иннокентия.
Иеромонах Николай впервые ступил на японскую землю 2 июля 1861 года в порту Хакодатэ. Вряд ли в тот момент он думал, что ему предстоит провести в этой стране всю оставшуюся жизнь, немногим более полувека. Не буду пересказывать историю его «трудов и дней»: она хорошо описана японскими и русскими авторами. Думаю, читатель уже составил себе представление, что за человек был будущий святитель и в каких условиях ему предстояло работать. Так что в слове «подвиг» применительно к нему нет никакого преувеличения.
Понимая, что час открытой проповеди православия близок, молодой иеромонах засел за японский язык — «варварский, положительно труднейший на свете», как сам откровенно признавался, — и постарался «со всею тщательностью изучить японскую историю, религию и дух японского народа, чтобы узнать, в какой мере осуществимы там надежды на просвещение страны Евангельской проповедью». По словам современников, языком он владел в совершенстве, хотя и говорил с северным акцентом, как его первые учителя.