Японские власти не препятствовали получению военнопленными книг, журналов и газет на русском языке. Этим, правда, воспользовался не только святитель Николай, но и его противники — японские социал-демократы и их русские «коллеги», находившиеся в Европе. Уже в марте 1904 года редакция токийской газеты «Хэймин» («Простой народ»), пытавшейся вести антивоенную пропаганду, отправила открытое письмо в меньшевистскую «Искру», которой руководил Плеханов:
«Правительства Японии и России начали войну ради осуществления своих империалистических замыслов. Мы — товарищи, братья и сестры, у нас нет ни малейших оснований воевать друг с другом. Ваш враг — не японский народ, а японский милитаризм и так называемый патриотизм, точно так же, как нашим врагом является не русский народ, а русский милитаризм и так называемый патриотизм». Однако до ленинского «желать поражения своему правительству» в Стране восходящего солнца не додумались, поясняя: «Мы не нигилисты, не террористы, а социал-демократы. В нашей борьбе мы решительно отвергаем применение насилия и боремся мирными средствами, силой разума и поучения. Мы не можем предвидеть, которое из двух правительств окажется победителем. Но кто бы ни победил, результаты войны будут одни и те же: общая нищета, гнет увеличившихся налогов, нравственный упадок и дальнейшее развитие милитаризма. Гораздо важнее вопроса о том, кто победит, является для нас вопрос о том, как скорее сможем мы положить конец войне».
«Искра» назвала письмо товарищей из «Хэймин» «документом огромной исторической важности» и выразила желание сотрудничать с ними. О знаменитом рукопожатии Плеханова и Катаяма на Амстердамском конгрессе социал-демократического Второго интернационала мы уже знаем.
Георгий Плеханов
Большевики сами вышли на связь с японцами. «Хэймин» напечатала перевод нескольких статей и листовок Ленина с призывами «Да здравствует братское единение пролетариев всех стран!», «Да здравствует японская социал-демократия, протестовавшая против войны!», «Долой разбойническое и позорное царское самодержавие!». Связным выступил заведующий заграничным отделом ЦК РСДРП Владимир Бонч-Бруевич. Он попросил японских товарищей распространять среди военнопленных нелегальную агитационную литературу, пересылаемую через США. Седьмого июля 1904 года редактор «Хэймин» Нисикава Кодзиро писал в Женеву «господину Ульянову» (по-английски): «Дорогой товарищ! Извещаю Вас, что, согласно Вашей просьбе, я отправил много экземпляров журналов и брошюр русским пленным, находящимся в городе Мацуяма. Я полагаю, что они должны быть в большом восторге от чтения этой литературы и вернутся домой убежденными социалистами. Я был бы очень рад сделать что-нибудь для Вас и для всех товарищей из России. Надеюсь на скорый успех российской социал-демократии».
Катаяма Сэн
Пленные солдаты разгромленной армии — идеальный «человеческий материал» для мятежа и смуты, хотя владыка не уставал напоминать, что «честный плен никогда не считался позором». Да что там пленные: регулярные части русской армии в Маньчжурии, не исключая часть офицерства, были охвачены революционным брожением. Понимая тяжесть создавшегося положения и масштаб возможной угрозы, епископ Николай 14 декабря 1905 года обратился с посланием к военнопленным, которые тосковали в ожидании возвращения на родину и порой вели себя не лучшим образом. «Видимые враги вашего душевного мира и нашего общего Отечества земного и Отечества небесного, — писал он, — приходят к вам и говорят свои речи или присылают свои сочинения, те и другие исполненные душевного яда, и стараются отравлять вас ими. И есть уже отравленные этим ядом и тщащиеся отравлять других. Между вами, жившими доселе везде мирно, происходят в некоторых местах ссоры, драки, побоища, доходящие до смертоубийства, — и это в чужой стране, на позорище всему свету!»
Информацию владыка имел точную и гневных слов не жалел. Но понимал, что одними благочестивыми увещеваниями положения не исправить, а потому повел со своей «проблемной» паствой серьезный разговор: «Нужны исправления и улучшения по управлению в России, никто не отрицает этого. Об этом и думает, и заботится ныне наш возлюбленный Государь с своими советниками, старшими в государстве». Первый из них — граф Витте, председатель Совета министров, можем добавить мы. Им противостоят враги Отечества, которые «вливают яд возмущения и злых замыслов во все неосторожные сердца, особенно в сердца людей, по своей малообразованности не могущих уразуметь их коварных целей. И теперь в России столько смуты, разладицы, взаимной вражды, убийств! Отравленные ядом возмущения обратились в братоубийц и с остервенением творят свое дело: бросают бомбы, от которых гибнут ни в чем не повинные люди, стреляют, режут, жгут… И вас, братие, эти озверевшие люди хотят обратить к преступному, противогосударственному и противочеловеческому служению диаволу!»
«У русских в крови какой-то анархизм, непременно все ломать и разрушать до основания, а потом уже думать, что делать дальше», — записывал владыка под влиянием вестей с родины. Перед революционной смутой православная церковь оказалась не то чтобы беззащитной, но недостаточно авторитетной и защищенной. Многие священники, особенно молодые, если и не поддерживали бунтовщиков открыто, стремились понять их мотивы и оправдать их действия. Голоса же высших иерархов не прозвучали с должной силой, поскольку они воспринимались как неотъемлемая часть «старого порядка», репрессивного режима, против которого был направлен бунт.
Епископ Николай оказался одним из немногих, чье слово дошло до паствы и возымело свое действие. «Помните, братие, что если вы станете мутить и бунтовать, то своею численностью можете много зла причинить дорогому нашему Отечеству и самим себе, но добра никакого, ни малейшего не можете сделать никому, потому что в ослеплении своем послужите врагам нашего Отечества, своим собственным злым врагам. Да удержит же Господь от сего всех вас!» — звучит с печальной и непреходящей актуальностью… В том, что русские пленные в Японии не взбунтовались и не стали пятой колонной, есть большая заслуга