7:00. Подъем.
7:30. Молитва. Чай с булкой.
9:00. Лекции по 50 минут.
14:30. Обед.
16:30–18:30. Практические занятия.
18:30. Вечерний чай.
19:00–21:30. Самостоятельные вечерние занятия.
21:30. Чай. Молитва.
23:00. Отбой.
Отлучаться из общежития, совмещенного с учебными классами, студенты могли только с разрешения инспектора, причем о том, чтобы ночевать «на стороне», не было и речи. Посещение их родителями и друзьями допускалось лишь с 14:30 до 16:30, вместо обеда, или с 18:30 до 21:00, вместо самостоятельных вечерних занятий, тоже с разрешения инспектора и не где-нибудь, а в специальной комнате при общежитии. Инициатором строгостей был первый директор Позднеев, стремившийся оградить своих питомцев от любой «крамолы», как политической, так и бытовой. Он с радостью цитировал статью во владивостокской газете, окрестившую его студентов «институтками» (так называли девушек из небогатых дворянских семей, обучавшихся в институтах благородных девиц) за «всегда скромное поведение на улице и в обществе», и с удовлетворением отмечал, что студенты из местных жителей не болтаются где попало, но «большая часть их проводит время дома: за роялем и пением». Сегодня это может показаться смешным, но следует помнить, что Владивосток того времени был новым городом, без каких-либо культурных традиций, с пестрым национальным и социальным составом, а Восточный институт оставался в нем единственным высшим учебным заведением.
Здание Восточного института
Финансировавшийся властями, институт должен был воспитывать не только профессионалов, но и верных «государевых людей», будь они военными или штатскими. В те времена все студенты Российской империи должны были носить форменную одежду, создававшую иллюзию социального равенства и призванную воспитывать гордость за свое учебное заведение, за свою профессиональную корпорацию медиков, горняков или политехов. Что же полагалось студентам Восточного института? Мундир темно-зеленого сукна, застегивающийся на девять желтых металлических пуговиц с изображением на них букв В. И. (Восточный институт), воротник и обшлага из темно-синего сукна с двумя петлицами из золотого галуна на них и с двумя желтыми металлическими пуговицами на каждом рукаве. При мундире шпага, которая носилась в разрезе на левой стороне мундира. Фуражка темно-зеленого сукна с околышем из темно-синего сукна; по верху фуражки суконная выпушка. Сюртук темно-зеленого сукна, двубортный, застегивающийся на шесть металлических пуговиц с буквами В. И. Шаровары темно-зеленого сукна, носимые поверх сапог. Полупальто, пальто или — на выбор — шинель темно-серого сукна офицерского образца. Красавцы, да и только!
Десятого июня 1903 года состоялся первый выпуск Восточного института. Полгода спустя началась русско-японская война, на которую были мобилизованы многие выпускники и студенты (48 из 120). Однако, как сообщают некоторые источники, на всю русскую армию оказалось всего трое (!) владеющих японским языком, и все из Восточного института, поскольку Петербургский университет не смог представить ни одного (!) студента со знанием языка «наиболее вероятного противника». Впрочем, квалифицированные специалисты по Японии в русской армии были. Кто сейчас помнит имя офицера генерального штаба Михаила Адабаша? В те годы он занимал должность столоначальника и помощника начальника Седьмого отделения генерального штаба «Военная статистика иностранных государств». За этим казенным и на вид совершенно штатским названием скрывается не что иное как сбор информации об иностранных армиях. В июле-ноябре 1902 года Адабаш был командирован в Страну восходящего солнца для изучения военных реформ, где поработал на славу. В 1904 году под его редакцией были изданы переводы более дюжины уставов и наставлений японской армии, причем по важным конкретным вопросам: наведение понтонных мостов, укладка и погрузка обозов, постройка полевого телеграфа, саперные работы и т. д. Если бы все это было издано и изучено несколькими годами ранее… Но война уже шла.
Потенциальные военные, особенно разведывательно-аналитические, возможности института были оценены уже в процессе его создания. «Положение о Восточном институте» 1899 года предусматривало ежегодный прием в число слушателей четырех офицеров по назначению приамурского генерал-губернатора. При поддержке директора института Позднеева их число с 1902 года было доведено до 10 (при общем числе студентов 100 человек), а с 1905/06 учебного года — до 20. Опыт войны требовал срочного принятия мер, и офицеров стали присылать из всех военных округов, а не только из Приамурского.
Алексей Позднеев и его младший брат Дмитрий, сменивший старшего в должности директора в 1904 году, считали, что офицеры «подтянут» остальных студентов, многие из которых, особенно бывшие семинаристы, не отличались прилежанием и усидчивостью, а без этого восточными языками не овладеть! Но отношения между «студиозусами» и «армейскими» осложнились сначала во время русско-японской войны, дезорганизовавшей работу института, затем во время революционных волнений, когда «крамола» хлынула волной. Впрочем, первый случай открытого недовольства в стенах Восточного института относится к началу 1903 года. Поводом стало… тухлое мясо в казенной столовой — прямо как на броненосце «Потемкин» — где студенты были вынуждены питаться из-за непомерной дороговизны жизни в городе. За этим последовали требования смягчить институтский режим: отменить обязательное посещение лекций («мы не гимназисты какие-нибудь!»), вечерние занятия с носителями языка, стоящими, как говорилось в одном из документов, «по своему умственному развитию ниже каждого студента», и, наконец, обязательные отчеты о командировках, подготовка которых якобы отрывает время от занятий языками.
Директор решительно возражал против любых изменений, объясняя перечисленные требования элементарной ленью недовольных и ехидно заметив, что «первые беспорядки открылись именно в ту пору, когда должно было обнаружиться безделие лиц, принимавших в них участие, т. е. за месяц до экзаменов». Конференция — собрание профессорско-преподавательского состава — института не согласилась с начальником, сделав вывод, что студенты всерьез хотят реформ. Осенью 1903 года Позднеев, которого, несмотря на несомненные научные заслуги и административные таланты, коллеги вспоминали как «капризного и тяжелого старика (в описываемое время ему было 52 года! — В. М.), душившего всякое свободное проявление организованного студенческого общения как между собой, так и с профессорами», подал в отставку. Новым директором стал его младший брат Дмитрий Матвеевич, бывший приват-доцент Петербургского университета и директор Пекинского отделения Русско-китайского банка — детища Витте, созданного для обеспечения финансовых операций казны на Дальнем Востоке. Младший Позднеев был китаистом, но, оставив в 1906 году службу в Восточном институте, четыре года проработал в Японии, основательно изучил ее язык и составил первый японско-русский иероглифический словарь. Он тоже выступал против предоставления институту академических свобод, но, осознав, что этого требует большинство коллег, в конце 1905 года подал в отставку. Его преемником был назначен профессор-китаист Аполлинарий Рудаков, остававшийся на этой должности до самой революции.
Как же складывались судьбы выпускников Восточного института? Выполнил ли