Собственно, о делах великий князь почти не говорил. Этим занимался сопровождавший его начальник дальневосточного отдела МИД Григорий Александрович Козаков, хорошо знавший Японию, ее язык и нравы: он еще во второй половине 1890-х годов стажировался при русской миссии в Токио, а после восстановления дипломатических отношений в 1906 году стал ее первым секретарем. Младшему коллеге Дмитрию Абрикосову (в 1913–1914 годах второй, с 1916 год первый секретарь посольства в Японии) Козаков запомнился как «один из замечательнейших людей, кого я встречал по службе: умный, трудолюбивый, поглощенный работой. Было интересно наблюдать, как один человек, одержимый идеей восстановления позиций России на Дальнем Востоке, смог за такое короткое время заставить всех забыть об ужасных последствиях войны. Он делал это без мысли о собственном продвижении, ибо мало кто знал подлинного автора нашей успешной дальневосточной политики — вся слава доставалась министру иностранных дел. Когда я заговаривал об этом, он отвечал, что будет вполне вознагражден, если будущий историк нашей политики на Дальнем Востоке обнаружит, что ее разработал и претворил в жизнь скромный чиновник МИД по фамилии Козаков. Так я убедился, что в дипломатии один умный человек, радеющий о своем деле, может сделать больше, чем множество комиссий, каждый член которых носится со своим мнением».
По указанию Сазонова Козаков вел конфиденциальные переговоры с японскими сановниками о поставках нового вооружения и о займах в обмен на возможные «компенсации» в Маньчжурии, не задевающие суверенных прав России. Он даже согласился рассмотреть вопрос о возможной продаже японцам железнодорожной ветки Харбин — Куаньченцзы, которая принадлежала КВЖД, но находилась в японской сфере влияния по соглашению 1907 года (смотри главу вторую). Авторитет великого князя должен был придать словам Козакова должный вес, поэтому с японской стороны гостя внимательно слушали не только министр иностранных дел Исии Кикудзиро, но и генерал-губернатор Кореи Тэраути Масатакэ, влияние которого в правящих кругах Токио стремительно росло. Кстати, с 1910 года Тэраути возглавлял Японско-русское общество, аналог современных «обществ дружбы», а Гото был его заместителем.
Инициатива перешла к японскому послу Мотоно, которого великий князь Николай Михайлович считал самым умным из иностранных дипломатических представителей в тогдашнем Петрограде. Восемнадцатого февраля 1916 года посол предложил Сазонову начать официальные переговоры по широкому кругу вопросов. В обмен на военную помощь японцы хотели добиться от России расширения своих прав на рыболовство в дальневосточных водах (рыба, как мы помним, самый верный барометр состояния двусторонних отношений!), снижения некоторых пошлин и тарифов, а также купить упоминавшуюся железнодорожную ветку. Первое и второе Козаков — главное действующее лицо на переговорах — назвал приемлемым, но продажу линии Харбин — Куаньченцзы считал возможной только при условии серьезных ответных уступок, например включения северной Маньчжурии в русские таможенные границы. Против продажи (японцы называли сумму в 100 млн руб., но русские деньги уже начали обесцениваться) и тем более передачи хотя бы одной версты железной дороги решительно высказался министр финансов Петр Барк, преемник Коковцова, тесно связанный с банковскими кругами. Недоверие к партнеру подогревали адресованные царю и министрам записки бывшего посланника в Пекине Ивана Коростовца и бывшего приамурского генерал-губернатора Петра Унтербергера о коварных замыслах Японии в Китае. В итоге Николай II дал добро на снижение арендной платы, взимаемой с японских рыбопромышленников, и некоторых таможенных сборов и железнодорожных тарифов. Но не более.
Переговоры Сазонова и Мотоно завершились подписанием 3 июля 1916 года договора о дружбе и взаимопомощи, имевшего прежде всего политический характер. Опубликованные статьи содержали обязательства сторон не участвовать в соглашениях или блоках, направленных друг против друга, и договориться о мерах для оказания друг другу поддержки в защите своих прав и интересов на Дальнем Востоке. Советские историки дружно называли соглашение вынужденным, утверждая, что слабое царское правительство пошло на неоправданные уступки «из-за опасений военного нападения со стороны Японии на русский Дальний Восток в то время, когда Россия воевала. Царизм не был в состоянии защитить себя от угрозы японской агрессии и надвигающейся революции» (Л. Н. Кутаков).
Информация, которой мы располагаем сегодня, не подтверждает эту оценку. Во-первых, в тот момент правящие круги Российской империи отнюдь не считали себя беспомощными, войну — проигранной, а революцию — неизбежной. Во-вторых, Япония не собиралась нападать на Россию или покушаться на ее права и интересы в Китае. Последнее могло произойти только в том случае, если бы их решили прибрать к рукам третьи страны, против которых как раз и был направлен договор. Заслуживает внимания замечание Ленина о том, что острие русско-японского союза 1916 года было нацелено не только против Германии, но против США и «до известной степени против Англии».
Одновременно — как водится, «в целях большего упрочения тесной дружбы» — Сазонов и Мотоно подписали секретное соглашение, которое впервые было обнародовано лишь в конце 1917 года, после прихода большевиков к власти. Стороны признавали, что их «жизненные интересы требуют охранения Китая от политического господства какой бы то ни было третьей державы, питающей враждебные замыслы против России или Японии, а посему взаимно обязуются всякий раз, как того потребуют обязательства, вступать друг с другом в чистосердечные и на полном доверии основанные сношения, чтобы сообща принять надлежащие меры на предмет недопущения возможности наступления (в Китае. — В. М.) подобного положения дел» (статья 1). Если же в результате «принятия мер» третья страна объявит войну России или Японии, «другая сторона по первому требованию своей союзницы должна прийти ей на помощь» (статья 2). Стороны не будут заключать мир с общим врагом без взаимного согласия (статья 3), причем их союзники, т. е. Англия и Франция, должны гарантировать им помощь, «соответствующую серьезности назревающего конфликта» (статья 4). Договор заключался на пять лет и должен был «оставаться глубочайшей тайной для всех, за исключением обеих Высоких Договаривающихся Сторон» (статьи 5–6). Из русских министров о секретном соглашении известили только премьера Бориса Штюрмера. По обоюдной договоренности Россия должна была сообщить его содержание Франции, Япония — Англии. Иными словами, Россия и Япония наконец-то стали союзниками в полном смысле этого слова.
В Токио заключение союза было подано как большой успех японской дипломатии. Старый маршал Ямагата сказал: «Это осуществление моей давней мечты, и я очень счастлив». Мотоно получил титул виконта. Даже Като Такааки, не питавший симпатий к нашей стране, заявил: «Я никогда не выступал против заключения русско-японского соглашения. Я лишь не согласен с теми, кто предлагает аннулировать англо-японский союзный договор. Русско-японское соглашение не только не противоречит англо-японскому союзу, но полностью совпадает с его основной линией и дополняет его. Поэтому мне остается лишь горячо