Гото Симпэй тоже назвал договор продолжением англо-японского альянса. «Однако, — вопрошал он, — следует ли японцам, считающим свою страну не только независимой, но и передовой, все время заискивать перед иностранцами?! Япония должна проводить внешнюю политику, в центре которой находится сама Япония!» Что это значило?
В новом союзе Гото увидел шаг к нормализации отношений с… Германией, хотя война с ней была в самом разгаре. Впрочем, это неудивительно: он всегда испытывал к ней симпатии и личного, и политического характера, которые особо не скрывал. Один близкий к нему журналист прямо писал о японско-русско-германском континентальном блоке как возможной основе послевоенного мирового порядка: «Намечается интересная драма, в ходе которой Япония, Россия и Германия собираются разделить между собой наследие Британской империи». Стратегической задачей токийские германофилы, немногочисленные, но серьезные, считали новый передел мира: Японии — Дальний Восток и юг Тихого океана, России — Ближний Восток и Персидский залив, Германии — Балканы. Кстати, именно в это время Берлин попытался склонить Токио к сепаратному миру, но министр иностранных дел Исии, убежденный сторонник Антанты, приказал не откликаться ни на какие зондажи.
Одновременно стали распространяться слухи о возможности сепаратного мира между Германией и Россией. Его сторонниками молва называла императрицу-немку Александру Федоровну, царского фаворита Григория Распутина и премьера Штюрмера, фамилия которого звучала слишком по-немецки. Масла в огонь подлила отставка Сазонова, одного из творцов «сердечного согласия» с Францией и Англией, с поста министра иностранных дел всего через две недели после подписания договора с Японией. Сам Сазонов объяснял ее интригами «распутинцев», тем более что его пост по совместительству занял Штюрмер. Слухи о готовности Петербурга помириться с Берлином за спиной союзников были неосновательными, но те забеспокоились всерьез. Принцесса Алиса, будущая императрица Александра Федоровна, смолоду не любила Пруссию и династию Гогенцоллернов: для нее Германия сводилась к любимой малой родине Гессен-Дармштадту. Однако в России началась охота на «немецких агентов», приведшая к отставке Штюрмера и убийству Распутина 29 декабря 1916 года, в организации которого была замешана, как теперь известно, британская разведка. Назначение же 12 декабря министром иностранных дел Николая Покровского было расценено лондонскими газетами как признак «окончательного подавления германофильской ориентации в России».
Василий Крупенский
Между визитом Георгия Михайловича и заключением союзного договора в отношениях между нашими странами произошло еще одно важное событие — сменился российский посол в Токио. Малевский-Малевич показался, выражаясь современным языком, недостаточно эффективным, особенно в деле обеспечения военных поставок, хотя старался как мог. В марте 1916 года он был отозван домой и сделан сенатором, что говорило о недовольстве его работой: обычно послы при отставке получали более почетное и денежное место в Государственном совете. Но, по справедливости, Малевский-Малевич внес значительный вклад в золотой век отношений между Россией и Японией и достоин благодарной памяти.
Новым послом был назначен 48-летний Василий Николаевич Крупенский, до того четыре года прослуживший посланником в Пекине. Братья Крупенские, богатые бессарабские помещики — в кишиневском доме их предков бывали император Александр I и сосланный за «возмутительные стихи» Пушкин, — занимали видное положение в дореволюционной России: Анатолий, самый старший, был посланником в Норвегии и послом в Италии, Павел — лидером умеренных националистов в Государственной думе, Александр — последним предводителем дворянства Бессарабии. Младший из них, Василий, подобно Анатолию, избрал дипломатическое поприще. Первый раз он оказался в Китае, в ранге первого секретаря миссии, в разгар восстания ихэтуаней в 1900 году, которые чуть не взяли Пекин и не перерезали всех иностранцев. Второй раз — уже посланником — после революции 1911 года, когда Китай распался на части и стал ареной жестокой борьбы кланов и группировок.
Опытный и энергичный Крупенский отлично справлялся как со светскими обязанностями — неотъемлемая часть дипломатической службы — так и с руководством рутинной работой своих подчиненных. Не жалея времени и сил, он умел добиваться поставленных целей, какими бы трудными они ни казались, и в короткий срок активизировал работу посольства в Токио. В помощники он решил взять Абрикосова, которого знал по работе в Пекине. Тот спросил совета у своего начальника Козакова. Козаков сказал, что в принципе не советовал бы, поскольку Абрикосов через несколько лет может получить самостоятельный пост, но в условиях растущей политической нестабильности в России сейчас лучше уехать за границу. Совет спас Абрикосову жизнь: он прожил в Японии 30 лет, затем перебрался в США, где умер в 1951 году. Крупенский в конце 1921 года уехал из Японии в Италию к старшему брату, затем во Францию, где умер в 1945 году. Сведения о судьбе его предшественника Малевского-Малевича противоречивы: согласно одним источникам, он смог выбраться из России за границу, где оставил этот мир около 1920 года; согласно другим, умер в Москве, в Бутырской тюрьме в 1919 году. Козаков в 1918 году бежал от большевиков через Финляндию, но скончался от гангрены, вызванной обморожением ног, когда он при переходе границы провалился под лед.
Осень 1916 года стала временем заметных политических событий в Японии. В сентябре с ответным августейшим визитом в Россию отправился двоюродный брат императора Тайсе принц Канъин, некогда приславший роскошный венок на похороны архиепископа Николая. Царь находился в Ставке в Могилеве, поэтому в столице гостей принимали министры и великие князья. Николай Михайлович писал венценосному тезке: «Мы здесь поглощены японцами… Видно, что оказанный им повсюду радушный и теплый прием их трогает и льстит их заморскому самолюбию». Высокие гости доехали до Киева, чтобы все-таки встретиться с царем. «Японские лобзания», как не без иронии назвал это Николай Михайлович, закончились тем, что Россия решила продать Стране восходящего солнца железнодорожную ветку Харбин — Куаньченцзы и разрешить японским судам свободно плавать по реке Сунгари в русской зоне влияния. Однако царившая в Петрограде бюрократическая неразбериха задержала решение вопроса до самой революции, а потом уже стало не до него.
Четвертого октября премьер Окума, основательно запутав внутренние и внешние дела, подал в отставку, рекомендовав бывшего министра иностранных дел Като в качестве своего преемника. Однако по настоянию Ямагата император назначил главой правительства генерал-губернатора Кореи Тэраути, недавно получившего звание маршала. Мотоно был отозван из Петрограда, чтобы возглавить МИД. Гото получил пост министра внутренних дел, который в бюрократической иерархии считался вторым по важности после премьера. Военным министром остался генерал Осима Кэнъити — тот самый, который с японской стороны в 1907 году руководил проведением новой границы на Сахалине, а затем устроил для русских представителей аудиенцию у императора.