Генерал Александр Редигер
Поначалу император Николай категорически отвергал мысль о передаче японцам хотя бы пяди русской земли. Витте во всеуслышание заявил: «Народное чувство в России не может допустить утраты территории, которая долго находилась в ее законном и мирном владении (т. е. не была завоевана. — В. М.). Подобное событие создало бы в стране всеобщее негодование, мало способствующее делу умиротворения на Дальнем Востоке, к которому мы стремимся». Тогда Комура предложил разделить Сахалин, с тем чтобы Россия выплатила Японии компенсацию за остающуюся у нее северную часть, согласившись не требовать выдачи интернированных русских кораблей и запрещения иметь на Тихом океане военный флот. Иными словами, японцы хотели получить и территорию, и деньги. Опытный финансист и политик, Витте увидел в этом завуалированный вариант контрибуции и поспешил «слить» газетчикам информацию о жадности противной стороны: «В случае разрыва все увидят, что Япония продолжает войну только ради денег, а совсем не из-за возвышенных мотивов, которые она выставляла сначала». По его мнению, для России лучше было бы отдать весь Сахалин, но ничего не платить.
Президент Рузвельт через своего посла в Петербурге Мейера уговаривал Николая II примириться с потерей всего Сахалина, а в Портсмуте убеждал в этом Розена. Ради успеха переговоров Витте был готов пойти на удовлетворение японских требований, но советовал не оговаривать сумму возможной компенсации. Однако Россия оставалась самодержавной монархией, и последнее слово в любом вопросе было за царем. В итоге он решил отдать японцам южную часть острова, уже оккупированную ими, а северную, до пятидесятой параллели, оставить за собой и ничего не платить. Из Царского Села в Портсмут полетела личная телеграмма государя первому уполномоченному: «Ее Величество и я искренне благодарим вас. Стойте крепко за землю русскую». Отступать было некуда.
И тут у Витте как будто сдали нервы. Сообщив Комура монаршую волю, он распорядился заготовить телеграмму в Петербург о неудаче переговоров, приступить к составлению меморандума об их ходе для передачи в прессу, расплатиться за гостиницу, сложить вещи и приготовиться к отъезду. Впрочем, все это было сделано с таким расчетом, чтобы японцы узнали о «чемоданных настроениях» русской делегации. Комура попросил подождать два дня до получения им ответа из Токио, а затем попытался выпросить еще один день. Но царь с несвойственной ему твердостью настоял на скорейшем завершении переговоров.
Твердость вкупе с готовностью к компромиссу сделала свое дело. Позже Витте вспоминал, что ночь перед решающим заседанием 29 августа он провел «в какой-то усталости, в кошмаре, в рыдании и молитве». В половине десятого утра началась конфиденциальная беседа глав делегаций, с глазу на глаз. «Часов в одиннадцать, — записывал Коростовец, — Витте вышел из зала совещания; он был красен и улыбался. Остановившись среди комнаты, он взволнованным голосом сказал: „Ну, господа, мир, поздравляю, японцы уступили во всем“. Слова эти прорвали плотину светских условностей. Все заговорили вместе, перебивая друг друга, пожимали руки, обнимались. Витте поцеловал меня и некоторых моих товарищей. Довольны были все. Даже барон Розен, не сочувствовавший последнему компромиссу, утратил свойственное ему беспристрастие и улыбался, говоря: „Молодец, Сергей Юльевич!“».
Только таким образом русская делегация узнала, что 28 августа совещание императора Мэйдзи, членов правительства, государственных старейшин гэнро [5] и высшего командования постановило заключить мир без контрибуции. Секретом осталось то, что тремя днями раньше американский банкир Якоб Шифф, один из главных кредиторов Токио, объявил японским уполномоченным: «К моему величайшему прискорбию, финансовые рынки США, Англии и Германии, по всей вероятности, не смогут больше соответствовать требованиям Японии и ее стремлениям бесконечно продолжать войну». Комментарии, как говорится, излишни.
Торжественное свидание членов мирной конференции статс-секретаря С. Ю. Витте и барона Комура
Общее заседание делегаций закрепило достигнутую договоренность, и эксперты приступили к выработке текста договора. Он был подписан 5 сентября в 15 часов 45 минут. Витте и Комура пожали друг другу руки и обменялись речами. О символическом рукопожатии, положившем конец войне, узнал весь мир. Еще одно не менее символическое рукопожатие русского и японца, которое живо обсуждалось в газетах всего мира, произошло годом раньше, в августе 1904 года. На первом же заседании Амстердамского конгресса Второго интернационала лидеры русской и японской социал-демократии Георгий Плеханов и Катаяма Сэн демонстративно пожали друг другу руки, показав, что воюют меж собой только их императоры, но никак не народы.
«Заключение Портсмутского договора, — пишет А. В. Игнатьев, — может по справедливости считаться вершиной дипломатического искусства Витте. В очень неблагоприятной обстановке он сумел добиться столь необходимого и в то же время единственно приемлемого для царизма „почти благопристойного“ мира. Думается, что секрет успеха Витте, помимо выдающихся личных качеств, заключался в ясном и широком понимании задач, позволявшем через все перипетии дипломатической борьбы вести целеустремленную линию на примирение. Гибкость сочеталась у него с умением в нужный момент проявить решимость и заставить противника поверить в нее».
Многие обвиняли и до сих пор обвиняют Витте в «капитулянстве» перед японцами, хотя он отстоял почти все принципиально важные позиции, в том числе о неуплате контрибуции. Стоит прислушаться к авторитетному мнению Александра Извольского, которому вскоре предстояло возглавить внешнюю политику России: «Во время переговоров в Портсмуте Витте обнаружил не только исключительный талант как руководитель переговоров, но также твердость характера и самозабвение, которые не отличали его в другие периоды деятельности. Он принял на себя все последствия договора, последовавшего в результате несчастной войны. Он обнаружил также моральную стойкость игнорировать указания из Петербурга, которые были часто противоречивыми и иногда носили печать неискренности. Он принял на себя всю ответственность за компромисс, более благоприятный, чем Россия могла бы ожидать, но который по самой природе своей мог вызвать по его адресу упреки».
Справедливость требует воздать должное и барону Комура, который честно и решительно отстаивал интересы своей страны. Он добился несомненных успехов, постаравшись получить побольше и при этом не злить «русского медведя», но соотечественники решили, что он привез слишком мало трофеев. Находившийся в то время в японской столице французский журналист Лодовик Нодо писал: «Ни одного флага. Ни одного „ура“. Молчание и смятение. Токио как будто в трауре. Столица узнавала постепенно одно за другим условия мира. Когда она узнала все, она погрузилась в мрачное оцепенение. Она не может примириться с тем, что здесь называют плачевной реальностью».