В Петербурге Мотоно не был новичком, потому что еще в 1897 году служил здесь поверенным в делах. Однажды он навестил Романа Розена, будущего посланника в Токио, чтобы неформально поговорить с ним о необходимости по-хорошему решить накопившиеся в двусторонних отношениях проблемы. Собеседники пришли к полному согласию, но, увы, не они делали политику своих стран. Девятнадцать лет спустя, на третьем году мировой войны и незадолго до революции, Розен напомнил Мотоно давнюю беседу. «Да, — ответил тот, — если бы тогда наши усилия увенчались успехом, мы вполне могли бы предотвратить войну между нашими странами. Хотя в конце концов, может быть, и лучше, что мы воевали. Мы как следует узнали друг друга!» Сказано это было без малейшей враждебности или, упаси господи, легкомыслия.
Мотоно Итиро
Еще один примечательный случай из жизни японского посла. В августе или сентябре 1909 года Мотоно — впервые за три года пребывания в должности — испросил персональной аудиенции у Николая II для откровенного разговора. Император редко записывал свои беседы на политические темы, но в данном случае сделал исключение. Почему? Изложенная им речь японского посла говорит сама за себя. «Если бы они (японцы. — В. М.) думали напасть на Россию, то почему не сделали этого до сих пор, когда вся морская граница, включая и крепость Владивосток, совершенно беззащитна. Они прекрасно осведомлены, что мы (русские. — В. М.) не начали еще самых основных работ. Его Величество государь имеет полную возможность вовсе не строить укреплений, поскольку Япония и не помышляет о каких-либо агрессивных действиях. Вся цель его (посла. — В. М.) аудиенции заключается в том, чтобы сказать, что они осведомлены о тех тревожных донесениях, которые мы получаем с места, но эти сведения решительно ни на чем не основаны, только напрасно беспокоят нас и вселяют недоверие к ним, тогда как они желают лишь одного — закрепить наши взаимные отношения самым тесным и искренним сближением». Прочитав эту личную запись министру финансов Коковцову — тоже редчайший случай — Николай не скрыл изумления относительно того, насколько в Токио хорошо осведомлены о состоянии обороны России на Дальнем Востоке. «Очевидно, Мотоно говорил с полной искренностью», — задумчиво заметил царь.
Первым после войны посланником в японскую столицу поехал Юрий Петрович Бахметев, сведущий и опытный дипломат, но явно не того калибра, что Мотоно. Подобно своим предшественникам Михаилу Хитрово и Александру Извольскому, он раньше служил на Балканах, бывших сферой повышенной политической активности России. В глазах иностранных дипломатов это было не лучшей рекомендацией, поскольку предполагало склонность к интригам и привычку вести себя в стране пребывания как дома. В Японии так поступать не рекомендовалось.
Георгий Бахметев садится в коляску
Напутствуя Бахметева, только что назначенный министром иностранных дел Извольский поручил ему приложить все старания к поддержанию с Японией дружественных и добрососедских отношений. Смысл общих фраз раскрывался в конкретных инструкциях. Во-первых, территориальные потери и вынужденное отступление из Маньчжурии напомнили правящим кругам России о необходимости скорейшего освоения пустынных земель Приамурья и Приморья, что требовало много времени, сил и средств. «Нельзя работать плодотворно над развитием края, коему ежеминутно угрожает опасность войны», — пояснил министр. Во-вторых, учитывая общий характер Портсмутского договора, в котором не были отражены многие важные проблемы, и неизбежность уступок японцам, посланнику ставилась задача добиваться решения оставшихся вопросов в пользу России и смягчения отдельных невыгодных для нее положений мирного договора.
Граф Витте, хоть и был отставлен от внешней политики, принимал отношения с Японией близко к сердцу. По возвращении из Портсмута он говорил министру иностранных дел Ламздорфу, предшественнику Извольского: «Необходимо в Японию послать не посланника, а посла, показав тем, что Россия придает особую важность сношениям с Японией и трактует ее как великую державу [8], что, несомненно, подействует успокоительно и благоприятно на самолюбие японцев». Выбор Бахметева в качестве посланника Витте не одобрил, но Ламздорф сказал, что государь принял решение по каким-то ему одному известным мотивам и не собирается его менять. От себя министр добавил: «Вероятно, я сделаю так, что Бахметев будет назначен посланником, а когда решится вопрос о назначении посла, то тогда я выставлю кандидата более соответствующего».
Глобальные проблемы решались в Петербурге Извольским и Мотоно, поэтому на долю Бахметева остались технические вопросы. Одним из них стала компенсация за содержание военнопленных. Не получив в Портсмуте никаких репараций, Япония надеялась хоть как-то поправить свое финансовое положение. После долгих переговоров 10 ноября 1907 года Россия выплатила ей около 46 млн руб. (49 млн иен) в качестве разницы в расходах по содержанию пленных. Русских в Японии оказалось значительно больше, чем японцев в России (70 400 солдат и 1430 офицеров против 1700 солдат и офицеров), но министр финансов Коковцов считал, что токийское правительство завысило свои реальные расходы примерно в два раза.
Двадцать восьмого июля 1907 года между нашими странами были заключены торговый договор и рыболовная конвенция. Переговоры о них тоже оказались нелегкими, но когда торговые договоры заключались легко и просто?! Что касается рыболовного вопроса, то он был и остается отличным «барометром» состояния двусторонних отношений: как только они портятся, в территориальных водах обеих стран начинается усиленный отлов браконьеров, за которым следует обмен нотами протеста. Договоры содержали некоторые частные уступки в пользу Японии, особенно в отношении рыболовства, но талант дипломата должен выходить за пределы двух арифметических действий: отнимать и делить.
Важнейшим событием того времени стал общеполитический договор между Россией и Японией, заключенный Извольским и Мотоно 26 июля 1907 года, за два дня до торгового. Уже в 1905 году Витте настаивал: «Для того чтобы установить более или менее прочные отношения с Японией, нельзя ограничиваться Портсмутским договором, нужно пойти далее и установить entente cordiale (сердечное согласие, франц.) с этой державой, род союзного, но, конечно, ограниченного договора». Двадцать восьмого января 1907 года Извольский представил Николаю II записку о беседах с Мотоно и высказал мысль о желательности двустороннего соглашения общего характера, которое могло бы надежно обеспечить мирное развитие отношений между странами. Мотоно выразил готовность обсудить любое конкретное предложение российского правительства. Царь коротко написал на полях документа: «Очень рад».
Опубликованный текст договора провозглашал взаимное уважение Россией и Японией территориальной целостности друг друга и всех прав, вытекающих из существующих между ними соглашений, а также признание независимости