Бабушка рассмеялась.
— Не дави на девочку, Кирюша. Она у нас стратег, она просто выжидает. Правда, Катюш?
Я промолчала, сбрасывая карты. Я проигрывала. Теряла контроль. Его самоуверенность давила, а счастливое неведение бабушки раздражало. Я чувствовала, как снова превращаюсь в ту, кем была до этого — в тень.
И тут в памяти всплыли слова отца. Мы сидели с ним вот так же, за столом, и он учил меня играть. Мне было лет шестнадцать.
«Карты — это всего лишь инструмент, Катюша, — говорил он, заглядывая мне в глаза. — Десять процентов успеха. Остальные девяносто — это человек, который сидит напротив тебя. Изучай не карты. Изучай его. Ищи, где он врет, где боится, где жадничает. И бей именно туда».
Я подняла глаза от своих карт и впервые за вечер по-настоящему посмотрела на Кирилла. Он был уверен в своей победе. Слишком уверен. Он наслаждался моим унижением и уже не ждал от меня сопротивления. Он допустил ту же ошибку, что и Шмидт. Он меня недооценил.
Игра изменилась. Я перестала смотреть в свои карты. Я смотрела на него. На то, как он постукивает пальцами по столу, когда у него хорошая карта. На то, как чуть сужаются его зрачки, когда он решает блефовать. На едва заметное напряжение в уголке его рта, когда он не уверен в раскладе. Я знала его лучше, чем кто-либо. Я десять лет изучала этого человека. И сейчас пришло время использовать эти знания.
Я начала выигрывать. Сначала по-маленькому, забирая небольшие банки, заставляя его нервничать. Потом — больше. Я видела его растерянность, когда мой предполагаемый блеф оказывался выигрышной комбинацией. Я видела его растущее раздражение. Улыбка сползла с его лица, сменившись холодной концентрацией. Игра перестала быть спектаклем. Она стала настоящей войной.
Бабушка тоже это почувствовала. Она перестала щебетать и теперь молча наблюдала за нами, ее взгляд становился все более тревожным. Воздух в комнате загустел, в нем пахло озоном, как перед грозой.
И вот наступил момент истины. Финальная раздача. В банке лежали почти все фишки. Бабушка давно вышла из игры. За столом остались только мы вдвоем.
На стол легли последние карты. У меня на руках была пара. Жалкая, слабая пара десяток. Шансов почти не было.
Кирилл посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. А потом медленно, демонстративно подвинул все свои фишки в центр стола.
— Ва-банк, — бросил он, впиваясь в меня взглядом, словно пытаясь силой заставить меня сбросить карты.
Он бросил мне перчатку. Он требовал безоговорочной капитуляции. Я посмотрела на свои карты. Потом на гору фишек в центре стола. А потом — ему в глаза. В них стоял триумф. Он был уверен, что у меня ничего нет. Он видел меня насквозь.
Я глубоко вздохнула, чувствуя, как ледяной холод разливается по венам. Вспомнила унижение в кабинете Маркова. Вспомнила его слова о том, что я — ничто. Вспомнила его ночной ультиматум.
И сделала свой ход.
Я посмотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда, и плавно, одним движением, подвинула свою стопку фишек в центр стола.
— Колл, — сказала я, и мой голос прозвучал на удивление ровно и спокойно
Глава 22
Время не просто замерло, оно, казалось, раскололось на мириады острых осколков, в каждом из которых отражались расширенные, испуганные глаза бабушки и хищное, предвкушающее лицо Кирилла.
На нем не было ни капли удивления. Только холодное, чистое наслаждение охотника, который загнал жертву именно в тот угол, в который и планировал. Он не просто ждал этого. Он вел меня к этому шагу всю игру, всю неделю, всю нашу новую, уродливую жизнь.
— Что ж, — он медленно, с садистским удовольствием, откинулся на спинку стула, позволяя напряжению в комнате достигнуть точки кипения. — Вскрываемся. Раз уж дама так отчаянно настаивает.
Он перевернул свои карты. Небрежно, одним щелчком, словно показывал фокус.
Король и туз.
Вместе с лежащими на столе королем и тузом они давали ему две старшие пары.
— Твоя очередь, любимая, — бросил он, даже не глядя на меня, его взгляд был прикован к своему выигрышу. Он уже праздновал победу.
Мои руки не дрожали. Они превратились в лед. Я чувствовала, как кровь отхлынула от лица, оставив кожу стянутой и холодной. Медленно, словно двигая надгробные плиты, я перевернула свои две карты. Две жалкие десятки. Они сиротливо легли на зеленое сукно рядом с его триумфальной, королевской комбинацией.
Кирилл остановил руки на полпути к фишкам. Он опустил взгляд на мои карты. А потом он рассмеялся. Не громко, нет. Тихо, безрадостно, с нотками искреннего, жестокого изумления в голосе.
— Пара десяток? Ты пошла ва-банк с парой жалких десяток? О, Катя… — он покачал головой, и в его глазах плескалось неприкрытое презрение. — Ты действительно ничему не научилась. Твой отец был гениальным игроком. Он мог выиграть с мусором на руках, потому что читал людей, как открытую книгу. А ты… ты просто его бледная, испуганная тень. Ты даже не понимаешь, во что играешь.
Он сказал это негромко, почти сочувственно, и это было хуже любого крика. Это было окончательным приговором, вынесенным не в зале суда, а здесь, за карточным столом, ставшим эшафотом. Мой блеф не просто провалился. Он оказался жалким, детским и очевидным. Я поставила все на кон, поверив в себя на одну-единственную, пьянящую секунду, и проиграла с оглушительным треском.
Он сгреб фишки себе. Звук их стука друг о друга был единственным звуком в комнате. Он был оглушительным, как похоронный звон. Это был звук моего полного, безоговорочного, унизительного поражения.
Я встала. Ноги не слушались, колени дрожали. Не глядя ни на Кирилла, ни на бабушку, я молча вышла из комнаты. Мне нужен был воздух, нужно было скрыться, забиться в самый темный угол, чтобы никто не видел моего позора, моего разгрома.
Дверь за моей спиной тихо закрылась, но я не пошла дальше. Сил не было даже на то, чтобы дойти до своей комнаты. Я прислонилась спиной к прохладному дереву, закрыв глаза и пытаясь унять ледяную дрожь, сковавшую тело. Я слышала лишь гул крови в ушах.
И тут сквозь этот гул прорвался голос бабушки из-за двери. Но он был другим. Не сочувствующим и испуганным, а злым, резким и требовательным.
— Кирилл, ты перегнул палку. Мы так не договаривались. Это было слишком жестоко. Зачем ты сказал ей про отца?
Тишина. Долгая,