Они забрали улики в участке, а потом поехали на почту. Марк ждал ее на улице и курил, вспоминая вчерашнее вторжение матери – уже с юмором. Думал о том, как прокрадется сегодня вечером к Алис.
Она вышла довольная: мадам Верне была готова поговорить, причем прямо сейчас. Анжелика позвонила матери при Алис и обо всем договорилась. По ее словам, бабушка страдала от ранней деменции: забывала, что произошло вчера, и не узнавала родных, но до сих пор помнила, где мадам Морелль хранила серебряные ложки.
Наконец, припарковавшись у старого дома, они с Алис позвонили в дверь. Им открыла женщина средних лет, мать Анжелики, и, поздоровавшись, без лишних церемоний проводила в комнату, где сидела бабушка.
От резкого запаха лекарств, валерьяны и неизбывного старческого духа отчаянно захотелось чихнуть, но Марк сдержался, просто потерев нос. Стул рядом с кроватью был заставлен склянками, чашками и пузырьками, сама же старуха полулежала среди нагроможденных подушек всех размеров.
– Анжелика? – спросила она, подслеповато щурясь, и чуть приподнялась со своего ложа, вглядываясь в Марка. – А что это за молодой человек?
– Это мадам Янссенс и инспектор Деккер, мама. Они из полиции, – пояснила мать Анжелики и придвинула стулья. – Присаживайтесь. Я пойду, вы тут сами.
Марк кивнул.
– Из полиции? – бесцветно повторила старуха.
– Мы хотели поговорить с вами о мадам Морелль, – осторожно начала Алис, сев на краешек стула. – Вы ведь у нее работали?
Глаза старухи блеснули. Она сразу оживилась.
– Ах, мадам Морелль… Она вернулась?
– Нет, мадам. А вы помните, когда она… уехала?
– Конечно! Это было третьего июля. Ночью была гроза, а утро выдалось таким… теплым, светлым… будто новая жизнь…
– Вы уверены?
– Разумеется! Я была так расстроена, так плакала! И вот мой Жак тогда и сделал мне предложение! Такое не забывается, уж поверьте. Помню, как сидела в комнате… мадам Морелль подарила мне платок… шелковый, с вышивкой. Я его хранила и не продала даже в самые трудные времена. Я сидела и плакала, держала платок, думала про нее, про ее дом, что теперь ничего этого уже не будет. Ах, какое было место, мне все завидовали! Столько важных и умных людей. И музыка, и разговоры, и танцы… И платили отлично. И мадам Морелль красавица… Я старалась перенимать ее манеры. Она даже немного обучала меня игре на фортепьяно. Боже, мне так хотелось играть, как она! И я плакала, да… ничего больше не будет… А тут матушка сказала, что пришел Жак. И он ворвался в комнату и сразу встал передо мной на колено, сказал, что не может больше… не может… и новая жизнь…
Старуха пожевала губами, всматриваясь куда-то невидящим взглядом. Видимо, туда, где она была юной девушкой, которую позвали замуж.
Марк быстро записал в блокнот дату. Отлично!
– В тот день… третьего июля. Перед ее отъездом. Вы не заметили ничего необычного в доме мадам Морелль? – продолжила Алис. – Или, может быть, чуть раньше?
Он решил пока не вмешиваться, чтобы не пугать старуху. Общаться с женщинами ей явно было привычнее, возможно, она даже думала, что перед ней все-таки внучка Анжелика или вообще кто-то из подруг юности, которым она снова рассказывает о волшебном доме Беатрис.
– Конечно. Конечно, заметила. Замечала. Все там было неспокойно. Вот эта гроза. Она так надвигалась… будто за неделю еще. Сгущалось все. Жарко и тяжело. Над лесом, помню, туча такая, огромная и темная. Беда. И мне так плохо вечером было… С утра ничего, а вечером… Голова вдруг так закружилась, еле к себе дошла. Я же всегда была такая здоровая девушка, кровь с молоком, выносливая, а тут… наверное, давление упало. Я свалилась в постель и спала всю ночь как убитая. Мадам Морелль так и не попросила меня подняться тогда. Не позвала. Не спустилась за мной. Она уставала, и иногда я укачивала детей, помогала ей ночью, все же близнецы, два младенца, очень тяжело. Утром дети так плакали… Я вскочила, думала, что мадам просто уснула и не слышит, побежала к ней туда. Дверь была приоткрыта, как сейчас вижу.
– И что еще вы видите? – вкрадчиво спросила Алис.
Умница! Марк восхитился в очередной раз: она угадала, что старуха находится сейчас в своем воспоминании, как во сне или под гипнозом. И вела ее дальше в этом сне, побуждая вспомнить каждую мелочь.
– Комнату. Постель смята. Гардеробная открыта, ее одежда на полу… обувь. И беспорядок. Везде все не так. Она так никогда не бросала свои вещи. С младенцами не бывает полного порядка, но тут… словно она что-то искала. Когда собиралась. Прямо вижу этот ящик с перчатками, как он вывернут, они разбросаны по полу… сорочки. Такое роскошное кружево, и все брошено кое-как. Да, наверное, искала документы. Может быть, припрятала что-то… Знаете, я до сих пор не понимаю, почему она не взяла с собой любимую брошку. И зачем прихватила прикроватную лампу.
Марк внутренне вздрогнул, но не решился задать вопрос.
– Лампу? – переспросила Алис. – Лампы не было на тумбочке?
Старуха помолчала. Казалось, неожиданный всплеск энергии так же резко сходит на нет.
– Да… – протянула она медленно. – Я там убирала потом. У них в спальне всегда стояли две лампы. С двух сторон на тумбочках. А тут вдруг нет. Так ее и не нашла…
– А в доме, кроме вас, никого не было? Где был хозяин?
Старуха пожевала губами, глаза у нее подернулись дымкой, словно она засыпала, снова проваливалась в свое безумие.
Да чтоб тебя! Марк подался было вперед, как будто мог физически выдернуть ее, встряхнуть, но Алис все-таки успела:
– Вот вы стоите с плачущими младенцами на руках, в комнате все перевернуто, а дома…