— Да, — сказала старшая женщина, ее глаза наполнились стыдом. — Два миллиона долларов.
Зак переводил взгляд с одной женщины на другую, и его охватывала уверенность. Чарльз Хартсман исчез. И у него было сильное предчувствие, что и другие женщины будут рассказывать подобные истории. Эти восемь лет были потрачены не только на планирование и разработку стратегии по уничтожению профессора Меррика, но и на его собственное бегство.
Он сказал Джози, что они больше не увидятся.
Последняя битва закончилась.
Война окончена.
Позже Зак сидел за своим столом, когда солнце начало опускаться на небе. Его все еще окружала тихая суета, пока остальные детективы в комнате работали, пытаясь восстановить справедливость и добиться завершения дела для жителей Цинциннати.
И все же Джози, ее матери, Маршаллу Лэндишу и женщинам, которых он пытал и убивал, было отказано в правосудии, что сделало их всех невольными участниками войны, которая велась в его больном и извращенном сознании.
Зак размышлял, что возможно, война идет внутри каждого. Борьба, которая может либо загнать вас в ловушку прошлого, либо позволить вам свободно двигаться в будущее. Он думал о борьбе Джози. О своей собственной.
Эта защитная жилка, та глубоко запрятанная потребность исправить то, что мир сделал неправильно. Он знал, откуда она взялась. Признал это. Она родилась из его собственного чувства вины за то, что он жил, а его младший брат — нет. Это должен был быть Зак, чужак — хотя никто и никогда в семье не заставлял его чувствовать себя так, — а не Аарон, тот, кто по праву был там. Это было извращенное мышление, он знал это. Даже иррациональное. Но боже, как то, во что ты веришь сам, иррациональное или нет, может управлять твоим выбором. Твоими страхами. Твоей неуверенностью и виной, которую ты возлагаешь на себя. И, если это было слишком болезненно, перекладываешь ее на других.
Как это сделал Чарльз Хартсман.
Casus belli.
Зак вздохнул, встал и быстро привел в порядок свой стол, после чего направился к двери. Это был еще один двенадцатичасовой рабочий день, и он устал до изнеможения.
Он вышел на улицу, в теплый летний вечер, небо переливалось оттенками розового и оранжевого, красота окружала разрушенный мир. Когда шел к своей машине, то услышал негромкие звуки... музыки кантри? Пульс подскочил, и он поднял глаза. Остановился, сердце сжалось. Джози.
Она стояла, прислонившись к своей машине, пассажирская дверь была открыта, а из радиоприемника, настроенного на низкую громкость, доносилась музыка в стиле кантри. На ней были джинсовые шорты и ковбойская шляпа.
— Я слышала, что могу найти здесь ковбоя, — сказала она с улыбкой на губах и нервозностью в глазах.
Зак подошел ближе, и у него сжалось нутро. Она была чертовски красива, и он хотел ее все сильнее с каждым ударом своего сердца. Он не сводил с нее глаз.
— Ищешь ковбоя, да? — спросил он, приподняв бровь
Джози усмехнулась, выдохнула смех, посмотрела в сторону, а потом обратно. Застенчиво.
— Привет, Зак. — Она оттолкнулась от машины и встала прямо. — Как дела?
Он кивнул.
— Хорошо. Я в порядке. А ты как?
Девушка облизнула губы, ее улыбка угасла.
— У меня тоже все хорошо.
Зак прошелся взглядом по ее чертам. Она выглядела хорошо, чертовски хорошо. В ее глазах было спокойствие, которое удивило его до глубины души. И снова сила Джози повалила его на задницу.
— Спасибо, что дал мне немного времени. Просто все было так, — она пожала плечами, выпустив еще один смешок, хотя в ее глазах то появлялась, то исчезала вспышка боли, — интенсивно. Понимаешь?
Интенсивно.
Да, это было подходящее слово.
— То, что ты сделала, Джози, — сказал он, качая головой при воспоминании о тех нескольких минутах в кабинете адвоката, о жертве, которую она принесла ради своего мальчика, ради Рида. Это было так невероятно смело.
Печаль отразилась на ее лице, но она все равно улыбнулась.
— Если захочешь поговорить об этом как-нибудь... — Он вдруг почувствовал себя неловко, словно подняв болезненную тему, мог оттолкнуть ее, когда был так чертовски счастлив, что девушка стояла перед ним.
Но она посмотрела ему в глаза и кивнула, наклонив голову.
— Да, — сказала она. — Я бы хотела этого. Может быть, мы могли бы поужинать?
Он улыбнулся, и сердце его воспарило.
— Да. С удовольствием.
Джози сделала паузу.
— Ты иногда думаешь о ней? — спросила она мягко, и в ее выражении промелькнула ранимость, — о своей биологической матери?
Он изучал ее, видел ее сердце прямо в ее глазах.
— Да. Да, думаю. Я думаю о том, как я ей благодарен. Как сильно ей благодарен.
Она кивнула, прикусив губу и сделав судорожный вдох. Достаточно ли этого? Джози показалось, что этого достаточно? Он наблюдал за ней мгновение, гадая, не собирается ли она сказать что-то еще, но она промолчала.
На минуту воцарилось неловкое молчание, прежде чем Джози глубоко вздохнула.
— Арчи заходил несколько дней назад, — небрежно сказала она, и у Зака напряглись мышцы. Он начал что-то говорить, чтобы убедиться, что полиция все еще дежурит возле ее дома, но, прежде чем успел это сделать, Джози продолжила: — Он хотел сделать мне еще одно предложение. Подумал, что после всего, через что я недавно прошла, я могла бы передумать. Может, захотела куда-нибудь спрятаться. — В ее взгляде что-то блеснуло. Веселье? — Я сказала ему, чтобы он шел в задницу... конечно, вежливо.
Зак рассмеялся, и это было так чертовски приятно, что он рассмеялся снова.
— Надеюсь, не слишком вежливо.
В ее взгляде снова промелькнуло то же веселье с огненным оттенком, а губы дрогнули.
— Он получил сообщение. Мой дробовик помог ему это понять.
— У тебя есть дробовик?
— Ага. И я научилась им пользоваться.
Зак в изумлении уставился на нее. Удивительно, что Джози Стрэттон еще стояла на ногах. И все еще была здесь, снова взяв себя в руки. И он не сомневался, что, что бы ей ни пришлось сделать, чтобы выстоять, она снова это сделает.
Их улыбки померкли, и они еще мгновение смотрели друг на друга, настроение стало серьезным. Боже, как же он скучал по ней. Он так по ней скучал. И все же не знал, с чего начать.
— Мы начали как-то не так, немного в обратном порядке, не так ли? — выпалил Зак. Он больше не хотел обходить этот вопрос стороной. Он хотел ее, хотел их, хотел не одного ужина, а миллиона ужинов, миллиона завтраков, обедов и всего остального, и жизнь слишком коротка, слишком чертовски непредсказуема, чтобы тратить ее впустую.
Выражение ее лица полностью прояснилось, смягчилось.
— Да,