Единственное, о чем в своем текущем положении сожалела Ульяна, что как-то все не совсем по-людски вышло. Ни сватов, ни девичника. Все как-то внезапно случилось. Но, видимо, так Бог распорядился, а пути Его простым людям неведомы. Один человек может эту волю Божью им истолковать – преподобный Елеазар. И если он говорит, что им стоит положиться на Его волю, стало быть, так тому и быть, и не о чем тут жалеть. Успокоится все, можно и на Соловецкий остров вернуться. Енакие и Симона, словно муравьи, то тут, то там. Предупредят.
Зосим за весну свалил леса на целый сруб. Один свалил. Топором. Скобелем стесал со стволов кору. Ульяна тем временем собирала на ближайшем болоте и вымачивала в воде зеленый мох, что ей придется укладывать промеж бревен, дабы ветер не выдувал тепло из щелей. С досками, правда, оказалось сложней. Но и тут беглецов выручили иноки Симона и Енакие, притащившие на Анзер двуручную пилу. С берез надрали бересты и сделали туеса. Жизнь стала налаживаться.
С монастыря пришли вести, что воеводу Волохова отозвали с острова. Сам царь отозвал. Не больно-то воевода Волохов усердствовал в выполнении царского указа. Больше в Сумском остроге сиживал да местных холопов притеснял. А архимандрита Иосифа и вовсе прилюдно в церкви бил самолично. Таскал за бороду, приговаривая, что Иосиф и не архимандрит вовсе, а двуличный старикашка, что сиживает на двух стульях. На глазах за дело царское радеет, а за спиной монастырь мятежный поддерживает. Грамоты, ободряющие насельников, через нарочных тайно шлет. Архимандрит Иосиф же в Москву писал: дескать, бражничает воевода со стрельцами в остроге да над крестьянскими девками глумится. Посмотрел царь на их свару и решил обоих в Москву вернуть. Кого на место Волохова пришлют, таких вестей до монастыря не доходило. Но что пришлют, никто из монахов не сомневался. Поперек горла царю обитель Соловецкая стала.
Сеть шла тяжело. Не то коряг нацепляли, не то камень в сеть угодил. Симона, засучив рукава, ухватился за другой конец сети, помогая Енакие тянуть их сторону. С другой стороны сеть тянул Зосим, ухмыляясь потугам иноков. На шеях иноков буграми вздулись вены, а Зосиму хоть бы что. Стоит на корме карбаса и, улыбаясь, смотрит на иноков, как те корячатся со всех сил.
– Видать, много рыбы, братие, в сеть пришло, – лыбится Зосим, спокойно выбирая свой конец сети.
Енакие и Симона, пыхтя и фыркая, тянут свою сторону.
– Истину глаголешь, брат! – поочередно отвечают они.
Наконец Зосиму становится жалко иноков. Он привязывает свой конец сети к деревянному пальцу на корме и, покачиваясь, идет к инокам. Тяжело вздыхая, Зосим забирает у монахов их конец сети и ловко тянет его к борту карбаса.
Сеть вместе с рыбой приносит пару черных коряг. Иноки тяжело вздыхают, зная, что обязанность чинить сеть ляжет на их плечи. Впрочем, уловом Енакие и Симона довольны. Несколько рыбин они отнесут в хижину Елеазара, часть съедят сами, остальное, большую часть, заберет Зосим на уху и засолку. Благо солью Соловецкий монастырь не был обделен. Издавна у обители имелись собственные соляные прииски и варни, где гнули худые спины монастырские холопы.
На одной только соли Соловецкая обитель имела прибыль немалую. Были деньги и с иноземцами торговать, и вольных людишек на службу нанимать. Оттого и чувствовал себя монастырь крепко стоящим на ногах, посмевшим воле царя перечить. Царь, он ведь далеко, там, в Москве, пока его воинство до Соловков доберется. Путь неблизкий. Вот и это лето выдалось тихим и спокойным. Крестьяне, не боясь царских стрельцов, косили сено. Монахи выходили на карбасах в море за рыбой, латали крепостные стены.
Колодец копать не пришлось. Рядом с новой избой журчал лесной ручей. Только столбики вкопали да доску на них положили, чтобы ведра с водой удобней ставить. Но все же принимать пищу иноки Симона и Енакие предпочитали рядом с Зосимом в связи с его добрым и спокойным нравом. Преподобный Елеазар чревоугодие не жаловал. Не терпел он этого греха от себя, и другую братию в грехе укорял, если замечены были. В обители строго. Попробуй опоздай в трапезную, голодным останешься, а держать пищу в кельях монахам строго запрещено. Если по состоянию здоровья чернец сам не может дойти до трапезной, на своих ногах, тогда братия приносит ему пищу в келью. За нарушение устава сухоядение или поклоны положены. А кто тайно в келье ест, того Господь за сей грех наказывает.
Симона и Енакие помнили рассказ преподобного Елеазара об одном из иноков Волоколамского монастыря Ферапонте. Инок сей тайно с поварни таскал себе в келью хлеб, кашу, рыбу да квас и прятал под своей постелью. Сам же инок никогда в трапезную не опаздывал и ел как и вся братия. После вечерней молитвы сей инок поедал припрятанные в своей келье припасы. Сей грех не остался незамеченным свыше, и наказание не затянулось.
После очередного пиршества его живот так скрутило, что инок не смог двигаться, только лежал, схватившись за живот, и мычал, как теленок. Братия его снесла в церковь, где горячо молилась святому Павлу Обнорскому и Троице. После молитвы инока стало отпускать, и он уже мог произносить членораздельные звуки, а спустя час и слова.
Наказание за сей грех настоятель положил иноку суровое, но инок сам покаялся в сем грехе и дал себе и братии клятву никогда больше так не поступать, ибо сам лично убедился, что ни один грех человека не останется безнаказанным.
Однако и монаху в его трудах силы нужны. Зосим с усмешкой наблюдал, как иноки за обе щеки уплетают запеченные куски щуки, смачно сопровождая это хрустом соленой капусты. К соленой и даже малосольной капусте, несмотря на любовь к сему блюду у русских людей, было не всегда однозначное отношение. Преподобный Елеазар, да и сам архимандрит Никанор поучали монахов, что от употребления капусты, особенно соленой, к голове приливает много крови, и она становится тяжелой, как после вина, теряется всякая ясность мысли. А посему в соленой капусте, как и в соленой рыбе, излишеств нужно избегать. А лучше всего больше поститься и читать молитвы, тогда и голова чиста, и мысли ясны и возвышенны.
Конечно же, и Енакие, и Симона со словами преподобного и настоятеля соглашались, но есть все же предпочитали в монастырской трапезной или с Зосимом.
На днях, бесцельно шастая по сожженной деревне в ожидании