– Не твои это слуги, а антихриста! – завопил юродивый. – И сам ты антихристу служишь.
Лицо царя исказила злоба. Алексей Михайлович спешился и, подойдя к юродивому, заглянул ему в глаза. Все вокруг стихли, ожидая гнева царя. Алексей Михайлович продолжал смотреть прямо в глаза юродивого, пока тот с яростным криком не повалился на ледяные ступени.
– Церковь Христова подо мной, – успокоившись, произнес царь.
– Зачем тогда ты праведников гонишь? – поднявшись на колени, вопрошал юродивый. – Зачем на Руси костры развел?
– Еретики они! – уже злобно прошипел царь. – От церкви нашей отвернулись, власть патриарха и царя под сомнение поставили и народ мой бесовскими речами смущают.
Юродивый ухватился за клочья своих волос и замотал головой, тихо подвывая:
– Наступит конец времен. Птицы черные с крестами над царством твоим парить будут. И не будет от них пощады ни старому, ни малому.
Тут же к царю подступили стражники.
– Сжечь его, государь?
Алексей Михайлович отмахнулся.
– Пусть пророчествует. Только это ему и осталось.
Юродивый сорвал с себя крест, разорвал на себе остатки рубища и повалился головой в снег.
– По коням! – скомандовал царь.
Стража ловко запрыгнула на лошадей и дернула поводья. Отъезжая, царь все же оглянулся. Тело юродивого быстро заносило хлопьями снега, оставляя видимыми только почерневшие ступни ног.
Далее ехали молча. На горизонте за заснеженными шатрами Кремлевских башен показалась и сама столица с ее бесчисленными колокольнями церквей и башен. Низкое зимнее солнце повисло меж серых столбов городских дымов и грузных снеговых туч.
Ехать по укатанной широкими полозьями саней дороге было легко. Трагедия и пророчество юродивого не беспокоили сердце царя. Алексей Михайлович слышал такие слова уже много раз с той поры, как согласился на реформы бывшего патриарха Никона. Согласился сам, по своей воле. Дело нужно довести до конца. Так наставлял его отец, первый царь из династии Романовых. Да и поздно сейчас что-либо менять. Маховик беспощадной церковной реформы был запущен со всей силой. Многие иерархи церкви, проводники веры сгорели в огненных срубах. Какое царство он оставит своим детям?
Метель стихла, и под копытами лошадей заскрипел снег. Старший сын Федор Алексеевич уже вошел в лета. Ногами немощен, но разумом крепок. Подрастала и дочь, царевна Софья Алексеевна. Грех на мир пенять.
Впереди сверкнули расписные терема Коломенского дворца. Царь встряхнулся.
– Сменишь Волохова сам, – указал Алексей Михайлович ехавшему чуть позади Ивану Мещеринову. – С собой возьмешь полк стрельцов и провизии. Стой, покуда не сдастся монастырь.
Мещеринов и не удивился. С начала прогулки ему было понятно, зачем царь его позвал.
«Тянул государь, – размышлял Иван. – А зачем, ему одному ведомо. Не хотел он воеводу менять, но юродивый этот, видать, его сомнения развеял. Кончать с обителью мятежной нужно скорее».
– Стрелять-то из пушек можно, государь? – с прищуром спросил Иван. Он остановил коня, чтобы услышать ответ.
Царь продолжал ехать вперед. Позади Мещеринова показалась царская стража. Она с гиканьем пронеслась мимо и исчезла за поворотом.
– Не рыбу поморскую есть тебя туда отправляю, – улыбнулся в ответ царь. – Бери монастырь хоть осадой, хоть штурмом.
Мещеринов приложил руку к сердцу и кивнул головой. В ответ у дворца ухнула пушка, возвещая о возвращении государя с прогулки.
Архимандрит Никанор стоял на южной стене монастыря, пристально вглядываясь в туманную даль Беломорья. Поморы из Кеми тайком принесли вести, что из Москвы продолжать осаду прибыл новый воевода. Лютей прежнего. Никанор надеялся, что, потерпев две неудачные осады и осрамившись перед всем государством Российским, царь Алексей Михайлович откажется от своих намерений и оставит обитель в покое, а возможно, впоследствии и дарует прощение. Вместо этого царь еще больше обозлился на монастырь и потребовал от нового воеводы Мещеринова активнее вести осаду, не считаясь с потерями.
Монастырь стал для царя делом принципа. Алексею Михайловичу казалось, что именно Соловки являются оплотом староверия и мятежа против его царственной особы. Особенно взбесила царя весть, что якобы в Соловки наведались посланцы разбойника Разина.
Новый воевода прибыл на Соловки, но не стал сразу входить в гавань. Бросил якоря у малого Соловецкого острова. На кой ляд ему это понадобилось, Никанор не знал. Однако ему было достаточно точно известно, что скоро паруса Мещеринова сверкнут у монастыря. Бросят якоря у монастырской пристани, и все повторится. И кажется, этому не будет конца.
Из-за сутулой спины архимандрита вынырнул монах с редкой бороденкой. Он не стал сразу обращаться к архимандриту, а лишь ухватился руками за зубец стены, подставляя свое покрытое ссадинами лицо навстречу потокам морского ветра. Никанор втянул носом морскую свежесть, а затем, приоткрыв впалые глаза, скосился на монаха. Монах не ответил архимандриту. Никанору показалось, что он просто уснул, стоя рядом, но монах не спал. Его пальцы перебирали костяшки четок, скрытые под широкими рукавами рясы. Яркое утреннее солнце разрывало морской туман, словно медведь, добравшийся до улья диких пчел.
Разорванные края тумана засверкали кривой золотистою нитью. Освободившееся от них солнце развесило золотистые гроздья на куполах соборов. Вместе с солнцем на горизонте сверкнули прямоугольные белые паруса. Никанора передернуло.
– Пожаловал, убивец! – прохрипел архимандрит, почти срываясь на кашель.
Слова архимандрита вызвали удивление у монаха. Он все так же продолжал стоять рядом с Никанором.
– Ну, чего молчишь уже? – рявкнул архимандрит.
– А чего тут скажешь, владыка? – наконец отозвался монах. – Разве мы не ждали их?
Никанор согласно кивнул.
– Не обмануло меня предчувствие, – пробубнил монах. – Знать, правду Царица Небесная во сне показала. – Монах перекрестился и уставился на пристань.
Ладья воеводы Мещеринова с гулким эхом стукнулась о деревянный причал. Вслед за ней причалили и другие ладьи. Монах вслух принялся считать причалившие суда. Никанор замер у зубца крепостной стены. Казалось, что счет монаха его вовсе не интересует. Закончив счет, монах тяжело выдохнул и набрал полные легкие воздуху.
– Сколь счел? – очнулся от охватившего его оцепенения архимандрит.
Монах судорожно дернулся, вытащил из кармана рясы кусок угля и начертил на белой стене цифру десять.
– Десять, владыка, – прошептал он.
Никанор видел начерченную монахом цифру, и мятежный ум уже подсчитал количество прибывших с Мещериновым стрельцов. Никанор не стал повторять монаху цифру, зная, что это еще не все. Остальные могли задержаться в море или же собираться в Кемской слободе. Монах тоже свел свой счет и также начертил его на стене. Никанор, мельком взглянув на цифры, согласно кивнул.
Стрельцы выгружали с ладей пушки. На толстых веревках спускали черные как смоль стволы, вслед за ними – массивные деревянные лафеты. Служилые, засучив широкие рукава, переносили с палубы на пристань пороховой заряд в тугих кожаных мешках и